Геллерт Гриндевальд сжигает Хогвартс и подчиняет представителей Министерства, а Ньютон Скамандер отправлен в Азкабан по обвинению в его злодеяниях. Пока Хогвартс не восстановлен, студенты отправлены в иностранные школы, а их родители оказываются втянуты в постепенно набирающую обороты Революцию.
ОБЪЯВЛЕНИЯ
Карнавал прошел, всем причастным положен приз, который Лу уже готовит. Следите за обновлениями в теме аватаризации, а имена Королей ждут вас в новостях!
13/11/2017
Dragomir Krum Hans Gotthart Araminta Burke Aberforth Dumbledore
Administration
Gellert Grindewald Albus Dumbledor Lucretia Carrow Richard Fromm

Fantastic Beasts: Sturm und Drang

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



My heart, Your hands

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

~   MY HEART, YOUR HANDS   ~
http://funkyimg.com/i/2sxDP.png
Dietlind von Gemmingen & Gellert Grindelwald
17. 06. 1906 ♦ Берлин, Германия

Геллерт Гриндевальд, недавно заполучив Старшую Палочку, возвращается домой. Германская аристократия встречает молодого человека и его идеи довольно скептически. В числе критиков и некий Густав Гемминген, весьма богатый волшебник, который несколько лет назад женился на Дитлинд Эрнсте - школьной подруге Геллерта. В солнечный полдень, когда герру Геммингену полагается быть на заседании в Министерстве, Геллерт наносит неофициальный визит в поместье Геммингенов, надеясь увидеться с его молодой супругой.


[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA][SGN] [/SGN]

Отредактировано Dietlind von Gemmingen (2017-07-07 21:17:47)

+2

2

В тот вечер уверенность Гриндевальда в грядущей победе немного пошатнулась. Опьянённый тем, что получил наконец Ту Самую Палочку, он ждёт, что весь мир падёт к его ногам. Но мир сопротивляется. Особенно, сопротивляются германские аристократы. Этот вечер должен был стать триумфом Геллерта, но он становится разочарованием.
Как же ему хочется поднять свою Палочку и продемонстрировать им всю её мощь. Никто бы не смог спастись, от этого особняка не осталось бы камня на камне. Но он хотел объединить волшебников в борьбе за их общее благо, а не уничтожать их.
Сладкое шампанское в бокале кажется ему горше оборотного зелья, когда он одним махом опустошает бокал, укрывшись на террасе, подальше от всех этих людей. Его находит там Сванхильд - кузина Диттлинд Эрнсте. Она младше Дитты на два года, но Геллерт помнит её по Дурмстрангу. Судя по кольцу на пальце и внушительным бриллиантам в ушах, она замужем и не бедствует. Говорить о своей неудачной попытке войти в этот круг Геллерт не хочет. Как не хочет и отвечать на вопросы, где он пропадал так долго, и как поживает его отец. Поэтому он не находит ничего лучше, как поинтересоваться здоровьем Дитты.
Геллерт ощущает что-то похожее на удар по затылку, когда Сванхильд, посмеиваясь, рассказывает, что та уже несколько лет как замужем за герром Геммингеном. Да-да, тем самым некрасивым человеком с тяжёлым взглядом, который презрительно скривился не раз, слушая речь Геллерта об угрозе магглов. Нет, Гриндевальд не смел ждать, что она до сих пор вспоминает его. Молодой женщине нужно как можно скорее устроить свою личную жизнь, не ожидая того, кого унесло ветром странствий и поисков могущества. Когда мысль заводила Геллерта обратно в школьные годы, ему вспоминалась и Эрнсте, и он понимал, что она уже давно замужем. Кого угодно Геллерт ожидал увидеть её мужем. Вероятнее всего - Крамма. Нельзя этого не признать, его школьный враг - хорошая партия для Дитлинд.
- Как же она согласилась выйти за него? - Геллерту не остаётся ничего, кроме как ошарашенно проморгаться. - Ведь он такой... Насколько я помню Дитлинд, он не в её вкусе.
- Как будто её кто-то спрашивал, - пожимает плечами Сванхильд. - Герр Гемминген, кажется, увидел её у кого-то в гостях, влюбился, и довольно скоро попросил её руки. Тётя и дядя сперва сомневались, потому что разница в возрасте с Диттой у них очень большая, лет двадцать, не меньше. Но потом они узнали о его состоянии и согласились. Дитта... приняла это спокойно. Я не заметила, чтобы она горевала, но и в восторге тоже не была. Кому понравится пойти за такого паука, да ещё и старше на двадцать лет? Удивительно, но у них всё хорошо. Подрастает сын. Если всё сложится, мы обвенчаем его с моей Сиглид. Ничего, что они троюродные, моя мама тоже выходила за своего троюродного брата. Хорошую партию найти не так-то просто, особенно, когда древние роды вырождаются и нищают один за другим, - она окинула Геллерта взглядом, и тот понял, что это камень в его огород.
Он сжал челюсть, подавляя гнев. Один из вазонов на перилах с треском развалился. Сванхильд вскрикнула от неожиданности.
- Д-должно быть, плохое Р-репаро, к-которым его починили, рассеялось, - заметил Гриндевальд, заплетаясь языком от сдерживаемой ярости; его скула дёргалась.
Сванхильд, кажется, ничего не поняла. Геллерт достал палочку и взмахнул ей, чтобы починить вазон. Тот мигом скрепился обратно, но настроение Геллерта через палочку выплеснулось и в его магии: вазон тут же оброс крепкими белыми кристаллами, словно ощерился или покрылся чешуёй. Сванхильд перевела удивлённый взгляд с вазона на Геллерта, но промолчала, наверное, посчитав это просто причудой странного волшебника.
- Так ты говоришь, Дитлинд любит этого... Геммингена?
Сванхильд воздевает глаза к небу:
- Дитлинд и любовь - несовместимые понятия. Она никого не любила и не любит, кроме себя распрекрасной, - сварливым тоном произносит женщина. - Только своего сына, может быть... Вряд ли герр Гемминген ждал от неё любви. Быть покорной, быть заботливой, быть приятной, быть красивой - вот и всё, что мужьям нужно от жён. Но тебе-то откуда это узнать, ты же не сможешь себе позволить жениться.
Укол Сванхильд уже не может задеть Геллерта. Он разворачивается и уходит, бросив мимоходом "Приятного вечера", и оставив Сванхильд в недоумении его поведением и возмущении его хамством.
***

Разве не любопытство сегодня заставило его прийти сюда? Ему просто интересно взглянуть на старую знакомую, которая теперь живёт за этими стенами в огромном особняке. Молва о богатстве герра Геммингена не лжёт. Его особняк шикарен, его сад восхитителен.
Геллерт без труда взламывает магию на узорчатой калитке и проникает в самое его сердце. Чтобы не быть замеченным каким-нибудь домовиком, занятым стрижкой кустов, он накладывает на себя Дезилюмминационные чары.
Увидев великолепие поместья Геммингенов, Гриндевальд впервые проникается завистью к чьему-то богатству. Деньги раньше никогда не интересовали его как таковые, он легко обходится самым минимумом. Он жил в пещере и спал на камнях. Деньги никогда не были его страстью, только одна власть. Сейчас он представил, что могло бы быть у него, если бы его семейство так бездарно не растратило за последние поколения всё, что имело. Быть может, он тоже жил бы в таком роскошном особняке с женой и ребёнком... и не мечтал бы о власти. И не хотел бы что-то изменить.
Разве не может обладатель Старшей Палочки получить такое же богатство? Тот, у кого в руках огромная магическая сила, без труда мог бы уничтожить всех своих врагов и получить то, чего хочет. Но чего он хочет? Разве - этого? Большой дом, счёт в банке, жену и ребёнка? Нет. Это не его путь и не его жизнь. Наверное, ход вещей был правильным. Дитлинд вышла за того, за кого и должна была выйти, а Геллерт пошёл тем путём, каким должен был пойти. И нашёл один из Даров Смерти. Разве это не подтверждение правильности его пути? Кем бы он был здесь? Разползшимся слизняком с вялым телом и унылым капризным лицом, каким является муж Дитты.
Ему только двадцать три, он только начал свою битву. Зачем ему жена и дети? Это кандалы на его руках. Нет-нет, всё к лучшему. Это кто-то мягкий и мечтающий о своей собственной тихой гавани, вроде Альбуса, должен жить в своём доме и читать по вечерам газеты за семейным столом.
В этом саду не трудно заблудиться. Гриндевальд использует магию, чтобы узнать, где поблизости есть люди. Один человек совсем близко - в центре сада. Гриндевальд идёт туда, надеясь, что это и есть Дитта, и ему не придётся взламывать ещё и двери в дом и бродить там, натыкаясь на свидетельства их с Геммингеном семейной жизни. Он не хочет этого видеть, и от одной только мысли в нём поднимается что-то похожее на гнев. Но не огненная ярость, а едва копошащийся в душевном иле мерзкий червь.
Геллерт проходит через лабиринт из стриженых кустов, минует фонтан и выходит к оранжерее. Сквозь прозрачные стены видны разноцветные орхидеи, ирисы и большие красные розы. Посреди этого великолепия - широкие качели с белым пологом, крепящиеся под потолком.
Ему сразу становится понятно, что и оранжерея, и цветы, и эти качели - всё это сделано по пожеланию Дитты. Разве мог этот хрыч Гемминген любить оранжереи? Геллерт готов биться об заклад, что запах банковского гоблина тому во сто крат приятнее, чем запах роз.
Юноша входит в оранжерею и снимает с себя дезиллюминационные чары. Он почти уверен, что Дитта там. Это не ясновидение говорит ему, это нечто другое, странный инстинкт, который всегда вёл его к тому, что сейчас увлекало его внимание, как нюх ведёт пса к добыче.
Он выглядит посреди всей этой цветочной роскоши как ворон среди бабочек: на нём чёрная куртка с высоким воротником и чёрные брюки, а поверх всего - чёрная лёгкая мантия. Никаких украшений, вышивки или отделки - ничего. Издалека его одежду можно принять за форму аврора.
Геллерт не чувствует волнения перед встречей с Дитлинд. Они просто старые знакомые со школьных времён. Разве он не может проведать её, пусть даже явившись незваным. Да, они расстались не слишком хорошо. Он был слишком горд, чтобы просить прощения, она была слишком горда, чтобы простить его без покаяний. Во что превратилась Дитлинд Эрнсте спустя несколько лет?
От Геллерта Гриндевальда не осталось ничего: он умер в горах одной ужасно одинокой и холодной звёздной ночью, тоскуя о том будущем, которого у него уже не будет и вспоминая того, с кем уже никогда не сможет быть рядом. И это была не супруга герра Геммингена. Он умер - и вернулся к жизни. Он нашёл свой Дар - и он возродился новым и сильным. И этот человек теперь стоит в оранжерее, ожидая, когда молодая женщина заметит его.
О чём думает она? Может быть, о том часе, когда её муж вернётся домой и наконец её поцелует. Сванхильд считает, что её кузина не любит мужа, но откуда Сванхильд знать, что действительно происходит в сердце этой женщины?
Геллерт никогда не клялся ей в любви и ничего ей не обещал. Она ни в чём не клялась ему, она ничего ему не обещала. Но откуда у него чувство, словно она его предала?
[AVA]http://funkyimg.com/i/2sxMZ.png[/AVA]

+1

3

[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA]
- Мадам…
Один долгий день в особняке Гемминген-Михельфельд – пытка скуки и тоски. Вечно повторяющийся режим как в замкнутом круге, который не разрушит ни одна попытка освободиться от него. Вне сезона летних балов и приёмов в этом особняке можно умереть. Умереть и не попасть в загробный мир, потому что проклятье особняка непременно удержит на месте – всё на том же месте, где должна находится любая его хозяйка.
Юная камеристка Лизхен держит в руках тёмно-синее платье, так бережно, словно оно сшито из золотых нитей, которые порвутся от одного неаккуратного выдоха. Она работает здесь совсем недавно и ещё не привыкла к причудам хозяйки, хотя та, кажется, всего на пару лет её старше.
Солнце скользит золотистыми разводами по оконными стёклам, подмигивает задорно, как будто невзначай дотрагивается до рук, чтобы дёрнуть, как в детской игре. Лучше бы оно не заглядывало сюда, лучше бы скрылось за облаками и потонуло в тумане. Оно совершенно лишнее сегодня. Ему здесь не рады.
- Мадам, ваше платье.
Лизхен позволяет себе вольность, окликнув хозяйку во второй раз. Но та не гневается. Только поворачивает голову, бросая на камеристку безразлично холодный взгляд. И Лизхен бледнеет, боясь, что сделала что-то не то и потеряет своё место сегодня же.

- Фрау Гемминген, для меня честь быть приглашённым в ваш дом, - маг средних лет, говорящий с сильным французским акцентом, кланяется и целует ей руку.
Она – хозяйка дома, а значит и этого бала. И должна приветствовать всех гостей своего мужа. С её стороны здесь только кузины со своими благоверными, безмерно счастливы показаться в настолько высшем обществе. Дитлинд плевать на них, как и на всю свою родню. Приглашение было выслано и матери с отцом, но те не приехали. Потому что у фрау Эрнсте плохо со здоровьем, она быстро устаёт, а герр Эрнсте не может оставлять супругу на попечение одним домашним эльфам. Дитлинд читала отказ с чувством облегчения. Она не хочет смотреть в их лица, как бы крамольно это не звучало. Она понимала, почему они поступили так, как поступили. Но… сильные обиды всегда оставляют глубокие отпечатки. Как, например, предательство.
Когда-то Геллерт обмолвился о своём отце, о том, что тот не хочет видеть его на Рождество. Тогда Дитлинд не придавала этому внимания, не касаясь неудобной темы. А теперь… предпочитала делать так же.

- Мадам, вы так красивы! - с плохо скрываемым восхищением произносит Лизхен, заканчивая шнуровать корсет и оправлять длинную в пол юбку.
Вдоль подола заметно серебряное шитьё, длинные рукава почти достигают пальцев своими манжетами, а вырез полумесяцем оголяет лебединую шею, плечи и ключицу. На тонкую осиную талию Лизхен повязывает ленту в тот же цвет, а ленты поменьше вплетает в волосы, подбирая тяжёлые светло-золотистые локоны наверх.
Фрау Гемминген никак не отвечает на комплимент. Безразличный взор устремлён в огромное зеркало, отражающее обеих женщин. Знала бы эта простушка, чего стоит такая красота. Знала бы, что значит быть той, которую желает каждый. Дитлинд Эрнсте, погибшая четыре года назад, в свой последний миг готова была отдать саму жизнь, только бы ей оставили саму себя. Но никому это не было нужно. Никому.

- Мадам, - он зовёт её как всегда осторожно, и всё тем же мягким, спокойным голосом. Добрым, терпеливым.
От его голоса у неё всё внутри вспыхивает огнём, и она не знает, гнев это, страх или отвращение. Но не демонстрирует ни одну из этих эмоций. Сидя в окружении гостей, она поднимает на него свой уважительно холодный, непроницаемо величественный взор, и подаёт руку.
- Герр Крам, - констатирует она и её голос так же вполне спокоен; разве что в нём нет теплоты, большей, чем та, что умещается в обыкновенную формальность этикета.
Он касается её пальцев, бережно беря в свою ладонь, и припадает губами к красивой руке, скрытой кружевными перчатками. Она молчит и ждёт, - что он предпримет, для чего подошёл? Только, чтобы поприветствовать её, засвидетельствовать своё почтение? Болгарин наверняка должен был столкнуться с Густавом – последний не пропустил бы его, не одарив своим вниманием, как старого, так и не состоявшегося толком соперника. Но Краму, видимо, оказалось мало унижения за один вечер.
Дитлинд смотрит в его глаза. Нет, в её лице он не найдёт ту девушку, которая порезала ему руку, разъярившись от страшной догадки. Не найдёт и ту, что могла быть к нему благосклонна и одаривала знаками внимания, до того, как сокурсники стали шептаться за её спиной, называя «подружкой Гриндевальда». Фрау Гемминген была совершенно другим человеком, от которого не стоило ждать сердечности, хотя бы по причини крайней скучности этого банального чувства.
- Мы рады, что вы смогли посетить нас, Драгомир, - лжёт она, и чуть улыбается чувственными алыми губами.
Сейчас она ненавидит в Краме всё и в первую очередь его странное, не унимающееся чувство к ней. Она уверена, что всё это блаж. Что это всего лишь его привычка, от которой он не готов отказаться. Ведь чтобы любить кого-то, надо знать его. А Драгомир Крам не имел ни малейшего понятия, кто сидит перед ним, скрывая презрение за вежливостью.

- Моя дорогая, я думаю, вам стоит посетить ювелирный магазин герра Дюмменга.
Дитлинд отрывается от содержимого своей тарелки, и поднимает взгляд на мужа. Густав сидит на противоположном конце огромного стола, как всегда со свежим выпуском берлинского Der Weissager. Дитлинд различает улыбчивую безразличнось в его лице, то, как длинные чёрные волосы немного падают на лицо. Со дня их свадьбы он отрастил их ещё сильнее, и, если бы был уже седым и обзавёлся бородой, то был бы похож на скандинавское божество. Густав Гемминген-Михельфельд, потомок древнего аристократического рода, и был кем-то вроде «божества»: недосягаем и величественен, покидающий трон своего личного Асгарда лишь по крайнему соизволению.
- Через неделю бал в честь летнего солнцестояния, ты помнишь, дорогая? – он перехватывает её пристальный молчаливый взгляд. – Герр Дюмменг клянётся, что сотворил что-то неописуемо прекрасное для тебя.
Она медлит только полсекунды, а потом спокойно, с некоторой благодарной улыбкой соглашается и обещает наведаться к старому ювелиру. В одном из гостиных залов, где супруги по обыкновению завтракают, они не одни – их окружают слуги. Густав называет это «данью традиции»: нанимать людей на работу, с которой справятся домашние эльфы, потому что так было принято в те времена, когда род Гемминген ещё не был таким упрямо чистокровным. Дитлинд знает, что так он просто тешит своё самолюбие, и даже где-то самоутверждается. Но ей плевать. Ещё и на это.

- А ты знаешь последнюю новость? – у Сванхильд неоднозначно блестят глаза.
- Какую? – Дитта как всегда вежливо безразлична. В её руках какое-то рукоделье, которое она вышивает магическими нитями, всего лишь направляя их пальцами. Небольшая простейшая беспалочковая магия.
- Помнишь Гриндевальдов?
Указательный палец правой руки, ведущий магическую синюю нить от одного конца полотна к другому, замер. Дитлинд не меняется в лице и через секунду продолжает своё занятие.
- Да, помню, - всё так же непоколебимо спокойно.
- Говорят, что Геллерт, который был твоим сокурсником, не появляется дома несколько лет, потому что пропал без вести. И даже его отец не знает, где он. Лестер Веймарк уверен, что он погиб.
Дитлинд поднимает на кузину взгляд. Чтобы видеть, с какими эмоциями юная сплетница принялась обсасывать очередной скандал.
- Ты ведь встречалась с ним, кажется? – Сванхильд как будто не помнит этого.
В груди фрау Гемминген взволнованно-тяжело бьётся сердце. Взгляд скользит от сестры к высокому, до потолка, окну. Магия растворяется, а рукоделье медленно опускаются на колени. За окном уже который день рыдает дождь…

- Мама!
Малышу Кристиану три года и два месяца. Раскинув маленькие ручки, он несётся через весь коридор, от своих нянечек, занимающихся его воспитанием денно и нощно, к матери. Юбки длинного синего платья шуршат при ходьбе. Дитлинд выдавливает из себя улыбку, опускается на корточки и ловит единственного сына. Мальчишка обнимает её, заливисто смеётся, и бросается бежать дальше. Дитлинд распрямляется в тот момент, когда к ней подбегает Бригида, одна из гувернанток юного Кристиана.
- Простите, мадам! – извинительно улыбается женщина и отвешивает поклон. – Кристиан – очень подвижный, энергичный ребёнок.
- Что ж, пускай веселится, пока ему ещё это можно, - Дитлинд произносит эти слова без улыбки, и, кажется, даже не обращаясь к своей работнице. – Не забудьте отвести его к отцу.
- Да, мадам.
Хватит откровенностей – теперь ей кажется это лишним. Впрочем, пусть потешатся, пусть развлекутся – что им, жалким прихлебалам, ещё делать? Много болтать не станут, иначе падут жертвами Хозяина.
Дитлинд удаляется. Время близится к полудню, а снаружи ждёт только постыло ясный солнечный день. Ей хочется сбежать ото всех, и не видеть ни одного лица. Ей хочется сбежать даже от солнца. Именно для этой цели построили её любимую оранжерею – для её одиночества. Крытая, окутанная магией изнутри, чтобы не было ни холодно, ни жарко, чтобы не погибло, не завяло ни одно растение, ни один цветок, пока не надоест ей, - её оранжерея будто маленький уголок волшебства, ей одной подчинённого мира, куда не смел ступать никто, кроме неё. Где-то среди этих цветов остались её мечты, где-то ещё были живы воспоминания. Где здесь фрау Гемминген похоронила «Дитлинд Эрнсте» и теперь не могла перестать ухаживать за её последним пристанищем. 
Двери закроются за ней сами собой. Потолок затянет полог морозных разводов, дивно преломляющих солнечные лучи. Дитлинд вытаскивает палочку и проверяет свои цветы. Те благоухают в ответ, наполняя успокоительными ароматами её душу. Розы – здесь их больше всего, самых разных. На каких-то огромные шипы, на других их совсем нет.
Фрау Гемминген садится на большие белые качели, стоящие посреди оранжереи. Большое, устланное подушками сиденье, на котором запросто уместилось бы три человека, украшают стальные завитки. Прямая спина, в которую будто вставлен штырь, длинная шея и плечи, видные благодаря заплетённым волосам; хрупкие аристократические пальцы держат книгу в чёрном переплёте, и Дитлинд погружается в чтение. Редкий фолиант об особенностях древнегерманской тёмной магии, - сомнительное удовольствие для многих, но не для светловолосой выпускницы Дурмстранга. Поразительно, но фраза «деньги не имеют значение» творила чудеса хлеще любого самого мудрёного волшебства. Так Дитлинд могла продолжать учиться, постигать нечто новое, пускай даже оно никогда не будет ей доступно. Она просто хотела знать и не отказывала себе в этом.
За чтением она не услышала, как кто-то возник за её спиной. Почувствовала лишь тогда, когда, задумавшись над очередной фразой, ощутила кожей чужой взгляд на своей спине. Дитлинд поворачивается, желая знать, кто посмел проникнуть в её оранжерею без её на то позволительного слова, и видит перед собой высокого мужчину.
Она узнаёт его не мгновенно – он очень изменился: появилось что-то холодное, острое и жестокое. И всё же это именно он стоит перед ней, не раскрывая своего рта, даже не называя её по имени.
На лице Дитлинд расцветает изумление. Кажется, она совсем не дышит. Не отрывая взгляда от восставшего из мёртвых Гриндевальда, она медленно встаёт на ноги; книга с глухим стуком падает на дощатый пол.
- Геллерт..? – срывается с губ произнесённая вслух мысль.
На мгновение она не верит самой себе, собственным глазам. И что-то болезненно сжимается в груди, стоит прошептать его имя.

Отредактировано Dietlind von Gemmingen (2017-07-07 21:18:04)

+1

4

Муки Дитлинд неизвестны Геллерту. Ему неизвестны ни её скука на ужинах и балах, ни душевные терзания от невозможности испытывать безграничное счастье от материнства, ни её презрение к слугам, ни вся её тоска от этой жизни.
Он слышал и видел только то, что доносили до него слухи под высокими сводами домов аристократов. Он знает только то, что нашептал ему голосок Сванхильд. Он видит только то, что предстало перед его глазами: роскошный дом, прекрасный сад и Дитлинд в красивом лёгком платье, с золотистыми волосами, в которые вплетены ленты, как будто окутанная сиянием.
Она замечает его и воскликнув роняет книгу. Геллерт не понимает, что в нём, в этом вскрике: страх, изумление, радость, ненависть. Дитта имеет право на любое из этих чувств и на все сразу. Геллерт даже ждёт, что она, пожалуй, может дать ему по лицу или позвать слуг. Но больше он надеется, что школьная знакомая всё же будет рада его видеть.
Разве он не заслужил хоть немного теплоты в приеме? Не каждый день бывшие школьные приятели воскресают из мёртвых после того, как шесть лет считались пропавшими без вести в родных краях.
Пожалуй, стоило бы появиться эффектнее. Поцеловать руку даме или преподнести цветок. Хотя какой смысл в цветах в оранжерее, тут их и так сотни. А целовать ручки… Он никогда не был рыцарем, ни в школе, ни сейчас. Годы поисков Старшей Палочки не сделали его более галантным. Но он обрёл нечто не менее значительное, чем хорошие манеры: один из Даров, а вместе с ним и волшебную силу, которой с ним не сравнится ни один из живущих.
Она узнала его не сразу. Ему говорили, что он изменился и в то же время нет. Юноша с дерзким горячим взглядом голубых глаз, смотрящих исподлобья стал молодым мужчиной с почти военной выправкой и с глазами как лёд. Но разве этот льдистый взгляд не прожигает как огнём?
Пользуясь заминкой Гриндевальд берёт с пола упавшую книгу. Не нагибается за ней, а только поводит пальцами, и томик сам прилетает к нему в ладонь.
-- Древнегерманская темная магия, - читает он вслух и не может сдержать улыбки.
Зачем благополучной аристократке, украшению дома и радости для глаз своего мужа читать о тёмной магии? Такие книги, кажется, здесь вне закона. Геллерт ожидал увидеть на обложке надпись, означавшую, что под ней роман, сто советов молодой жене или пособие по воспитанию детей.
-- Ваша книга, миледи, - он протягивает том ей с коротким поклоном.
Это не то чопорное галантное поведение, которое демонстрируют джентльмены высшего общества. В жестах Геллерта сквозит что-то знакомое Дитлинд со школы, подростковое, дерзкое и насмешливое. Словно Дитта только вообразила, что она замужняя дама и жена богача, а Геллерт присоединился к игре и изображает её пажа, попутно посмеиваясь над ней.
-- Простите, что помешал, - он подделывает нарочито вежливый тон, но даже не думает просить прощения за то, что влез сюда без приглашения.
За то, что пропал на столько лет - тоже.
Он так и застывает перед ней, как статуя с алебастровой кожей: с острой улыбкой на губах и серьёзными глазами, с книгой, которую протягивает ей.
В эту минуту он понимает, что пришёл зря. Что они могут сказать друг другу?
“- Быстро же ты выскочила замуж. Нашла кого побогаче, вняла советам матушки, молодец. - Ты сволочь, Геллерт Гриндевальд, и всегда ею был. Я рада, что судьба развела нас. Убирайся.”
Нет, она не виновата, что он столько лет был одинок. Она не виновата, что ему было тяжело. Он сам выбрал свой путь. С ним бы не пошёл даже Альбус. Зачем это хорошенькой девице? Она всего лишь устроила свою жизнь наиболее комфортно, вняв постоянным нравоучениям семьи о том, какой должна быть правильная женщина и правильная семья правильной женщины.
Он не сводит с неё взгляда, улыбка гаснет, его губы чуть подергиваются, когда он решает, что же сказать.
-- Я рад, что у тебя всё хорошо, - внезапно для самого себя произносит Геллерт, переходя на “ты”, руша этот фальшивый налёт светскости.
Они вновь люди, которые давным-давно были близко знакомы. Словно... друзья.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2sxMZ.png[/AVA]

+1

5

[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA]
Фрау Гемминген замерла. Вросла в дощатый пол, как если бы вместо хорошеньких стройных ног были бы древесные корни. Её душа болела невыносимо - так ей казалось. За все эти годы, сколько Геллерта Гриндевальда не было рядом и она ничего о нём не знала, душа отвыкла чувствовать столько волнений, - сердце забыло, как биться судорожно, стремительно на надрыве теряя опоры.
Теми дождливыми днями она почти похоронила его, Геллерта Гриндевальда. Где-то здесь, под богатой землёй дорогих цветочных клумб, окружённого розами, рядом с собой, юной и беззаботной, уверенной, что жить ей ещё только предстоит, после выпуска из надоевшей школы. Рядом с такой Дитлинд, как жених и невеста в общей могиле, покоился и тот Геллерт - единственный человек, который мог, как ей хотелось верить, когда-то спасти её. О, если бы он только знал, как сильно она хотела, чтобы во время венчания распахнулись за спиной двери тысячелетнего аббатства и внутрь вошёл Геллерт Гриндевальд! И без слов и объяснений, без угроз и громких обещаний просто забрал её. Пусть это выглядело фантазией начитавшейся любовных романов девчонки. Тогда ею движил совсем не романтический порыв, а один только страх.
Но вот он воскрес. Стоит перед ней, такой похожий на захороненные грёзы. И все чувства, все страсти возрождаются вместе с ним. Дитлинд смотрит в его глаза, теряя ощущение времени. Теряя понятия традиций и этикета, вежливости и правил поведения. Она вдруг чувствует, как сгорает изнутри. Но не может понять, от чувств ли это или под пристальным холодным взглядом льдистых глаз.
Его слова путаются с её чувствами, смешиваются с воспоминаниями в безумном коктейле, жарком, обжигающем, лишающем рассудка. Кажется, вот-вот подведут ноги-корни и она упадёт обратно на витые качели, на подушки, которые непременно покажутся горой камней. Она не понимает, почему не может ответить ему, почему молчит и заставляет говорить. Может быть, потому, что, если он говорит, произносит слова, которые она от него не ждёт, значит он - не мираж?
Но, что, если всё же обман? Неужели она так одинока здесь, внутри своей золотой клетки, что уже начала видеть то, чего не существует? Выдумывает, что Геллерт Гриндевальд, который на самом деле успокоился под безысходностью могильной плиты на другом конце земли, стоит перед ней и говорит, что рад за неё.
Дитлинд вся подаётся вперёд, когда Геллерт возвращает ей её контробандную книгу, и, не отрывая взгляда от его лица, протягивает к нему обе руки. Одной она забирает книгу и тут же выпускает её, позволяя упасть на подушки, а второй касается его запястья. Тонкие фарфоровые пальчики фрау Гемминген сцепляются замком вокруг него, так, что мягкие подушечки чувствуют отклик чужого пульса.
- Они сказали мне, что ты погиб, - шепчет она, обнаруживая, что в этот момент не справляется с собственным голосом.
Его рука настоящая. Он существует, ей не мерещится. Осознав это, она улыбается: совсем немного, нерешительно, как будто боялась спугнуть этот миг, всё ещё не веря до конца, что не заснула в оранжерее и это лишь сон.

Отредактировано Dietlind von Gemmingen (2017-07-07 21:18:17)

+1

6

Она принимает книгу из его рук спокойно и, кажется, вообще без всяких эмоций. В её жестах выхолощенность леди, такая типичная, такая похожая на всех других "прекрасных леди", лишенная индивидуальности. Как ходить, как сидеть и стоять, как есть, как улыбаться и поднимать глаза - всё это они делают неимоверно красиво, но так одинаково и бездушно, как делала па механическая плясунья в старой музыкальной шкатулке  его матушки.
Неужели, годы в этом доме превратили Дитлинд Эрнсте в хорошенькую куклу, которая обеспокоена только тем, как бы не залегла складка по подолу её платья из-за неудачной позы или не выбилась из шпилек прядь волос? В Дурмстранге она презирала пустоголовых красавиц, не желая быть с ними в одном ряду. Прошло семь лет. Наверное, достаточный срок, чтобы превратиться в того, кого ты презирал. Геллерт сам чуть было не удостоился подобной участи. Он знает, как это сложно: остаться самим собой, когда от тебя ждут чего-то другого. Быть изгоем выдержит не всякий.
Женщина берет его за руку, и Геллерт не чувствует ничего, кроме самого ощущения на коже от её слегка тёплых пальцев.
"Они сказали мне, что ты погиб," - Геллерт не уточняет, кто это "они"; его родственники, её родственники, её муж, Крамм - какая разница?
- Это было недалеко от истины. Временами, - между его бровей залегает складка - ответ на всплывшие перед глазами воспоминания. - Как видишь, я жив и здоров. И даже лучше, чем был. Сильнее, могущественнее. Можно сказать, отчасти я нашёл то, что искал всю жизнь.
Она всё ещё цепко держит его за запястье. Геллерту кажется: как будто боясь, что он исчезнет или что она провалится под половицы, если отпустит. Он мягко обхватывает её пальцы ладонью другой руки и отнимает от своего запястья. Его пальцы скользят по её пальцам и останавливаются у самых их кончиков. Так обычно берут дамские пальчики джентльмены, собираясь изобразить поцелуй руки, но Геллерт не торопится что-либо предпринять.
- У тебя, кажется, тоже всё прекрасно. Я видел Сванхильд, она успела рассказать, какой у тебя прекрасный дом, муж, ребёнок, гардероб, бриллианты и что-то там ещё... - он немного вымученно улыбается. - Прости, что явился без всех этих формальностей. Наносить ответный визит тебе с супругом будет некуда, с отцом я ещё не виделся, а моя квартира в Берлине не для таких высоких гостей.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2sxMZ.png[/AVA]

+1

7

[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA]
Мгновения, когда она не властвует собой, растягиваются, а потом резко обрываются. Так, если бы кто-то вдруг встряхнул её, позвал, выудив из чрезмерной задумчивости. Дитлинд чувствует, как Гриндевальд отнимает её руку от своего запястья. И это обыкновенное, логичное, естественное движение - приличествующий жест, - заставляет её как будто смутиться. Он сделал так потому, что она многое себе позволила и хочет сохранить её достоинство, проявив себя джентльменом? Или ему неприятны её прикосновения? Её маленький порыв не вызвал в нём ответного трепета или хотя бы малейшего волнения? Похоже, что нет. Дитлинд чувствует себя дурой. Кажется, она должна была переболеть, перебороть - погубить в себе эти чувства. Птица в клетке не должна мечтать о свободе, иначе сойдёт с ума от безысходности.
Фрау Гемминген старается не выдавать своих мыслей и эмоций. Но они только сильнее внутри. Она надеется, что они не видны в глазах, не различимы в пристальном взгляде, всё ещё цепко держащимся за Геллерта. Но уже не может знать наверняка.
Воскресший из мёртвых Гриндевальд одним своим видом уничтожал все заслоны, за которыми она запирала настоящую себя. Только почему ей кажется, что он недоволен тем, что видит в ней? Все эти его слова - Дитлинд вслушивается в каждое и ловит подстрочный текст: он разочарован...
Дура! Какая дура!
Хотя с чего бы ей себя корить? - возмущается внутренний голос. Она ведь и впрямь владеет всем; может позволить себе всё, что заблагорассудится, и никто не посмеет отказать ей. Фрау Гемминген - та, которой поклоняется весь магический Берлин, и даже такие, как Сванхильд, подобострастно склоняют головы в поклоне, давясь собственной завистью. Это ли не могущество, это ли не власть?
Дитлинд почти готова сказать, что счастлива видеть его, хотя счастья её душа не знает уже очень давно. Но последние слова Гриндевальда, о её положении, о её муже, останавливают намерения. Почему эти слова кажутся ей упрёком?
Дитта улыбается. Совсем не кукольно, совсем не наигранно. Ей больно, но улыбка действительно искренняя.  Она кладёт свою руку поверх его пальцев.
- Надеюсь, Сванхильд не утомила тебя своими сплетнями, - негромко и почти ласково произносит она. - Даже не знала, насколько сильно её волнует, что у меня есть и чего у меня нет.
В отзвуках её слов деликатно позвякивает сталь. Острые лезвия тонких бритв.
- Я рада, что ты не предал значения всему этому официозу. Ведь нам с тобой он никогда не был нужен, - собственные слова на секунду возвращают её на десять лет назад, в одно сокровенное мгновение, когда Геллерт Гриндевальд впервые прикоснулся к её руке. Сморгнув сентиментальность, Дитлинд повлекла Геллерта за собой.
- Присаживайся, прошу тебя, - она садится первой, всё на те же качели, но чуть дальше, чтобы он мог сесть рядом. - Расскажи, чего же именно ты добился, где был всё это время, - она очень старается говорить ровно, спокойно и добродушно, но вызванное из глубин души возмущение ощутимо начало трансформироваться во что-то более серьёзное. - Я помню обещание, которое ты дал в Дурмстранге. Ты уже готов его осуществить? - На чувственных губах всё ещё улыбка, но Дитта опускает взгляд, будто лишь для того, чтобы убрать в сторону свой запрещённый фолиант, и в глазах пляшут синеватые огни. Она вновь поднимает их на Геллерта, не давая тому ответить на вопрос о дерзкой клятве, и выпаливает тот, который вдруг оказывается единственно важным: - Ты давно в Берлине?

Отредактировано Dietlind von Gemmingen (2017-07-07 21:18:27)

+1

8

В голосе женщины холодок. Геллерт чувствует его почти кожей. Что это? Укор ему, внимающему сплетням её кузины или злость на кузину?
Дитта увлекает его за собой на мягкое сидение, и Геллерт молча повинуется. Садится рядом, не поднимая глаз, как послушный мальчик. Усталая поза: опёрся локтями о свои бёдра, кисти рук бессильно висят между коленей. Вся эта душная ароматная оранжерея удушает, усыпляет его, как дурман над зельем. Он чувствует приторный запах цветов со всех сторон и уже не может разобрать, где они, а где запах духов и волос Дитлинд. Наверное, какая-нибудь дрянь вроде Амортенции пахла бы так же умопомрачительно и раздражающе.
"Я помню обещание, которое ты дал в Дурмстранге. Ты уже готов его осуществить?" - произносит Дитта.
Геллерт вскидывает подбородок и видит её улыбку. Закусывает губу от досады. Неужели, она посмеивается над ним? Сегодня ему всюду мерещится насмешка, попытка уколоть. Сама Дитлинд как роза,сплошь покрытая шипами. Почему он видит её такой?
-- Недавно, недели две. Я успел нанести только пару визитов. Воскресать из мёртвых не так-то просто, знаешь ли. Но меня похоронили преждевременно... Убедить наших господ нелегко. Я до сих пор поражён, насколько волшебники боятся маглов. Даже и речи нет среди них, чтобы попытаться что-то изменить. Я ждал, что найду поддержку моих идей хотя бы у нескольких. Неужели, ещё слишком рано? - Геллерт пробормотал это, качая головой. -  Ведь уже двадцатый век, а мы до сих пор прячемся, как домовики за печкой.
Он наклоняется к ней ближе, пристально смотрит на отливающие золотом волосы, на отпечаток на коже от драгоценностей, на идеально ровный шов на вороте возле ключицы. И его голову вместе с цветочным дурманом заставляет кружиться гнев.
Она ведь жена того самого Геммингена, который был одним из высказавшихся довольно резко.
-- Твой дражайший супруг, кстати, очень недоволен моими идеями. О, я его понимаю, если мы нарушим Статут, то его делу придёт конец. Кому нужны зачарованные от маглов дома, когда скрываться уже незачем. Только вот свой шкурный интерес он ставит выше интересов всего магического мира. Я не удивлён, иначе как бы ему заполучить это всё, - Геллерт обводит рукой пространство вокруг. - Из-за таких волшебников магический мир до сих пор и находится в том ужасном положении, в котором он и есть сейчас.
Пока Геллерт говорит, его выражение лица из безучастного становится воодушевлённым, его глаза загораются. В страстном порыве он хватает Дитту за руки.
-- Представь как было бы чудесно: летать прямо над Берлином, не накладывая чары, не выбирая время потемнее. Не нужно было бы прятаться за городом или возводить дополнительные чары на дом, надевать магловскую одежду и следить за дурацкими переменами в их моде, если хочется просто прогуляться по Александерплац.
На его щеках проступил румянец, он улыбнулся так счастливо, словно его видения будущего были намного счастливей самых лучших воспоминаний и сами по себе могли помочь вызвать Патронуса. Только в теории, вряд ли он ещё способен на это.
Кажется, в школе Дитта довольно скептически относилась к его идеям, впрочем, как и все.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2sxMZ.png[/AVA]

+1

9

[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA]
Две недели. Значит две недели.
Ей не нравится то, что он пришёл к ней, спустя лишь две недели. Он говорит, что не виделся с отцом, но для неё это не удивительно. Геллерт Гриндевальд и Каспар Гриндевальд - это два разных мира и это известно всем, пусть даже оба никогда не высказывались прямо негативно друг о друге. Видимо, потому их неприязнь так очевидна. Дитлинд суть этих отношений ясна с той фразы, брошенной много лет назад, о том, что отец Геллерта не очень хочет видеть его у себя на Рождество. Но все эти мысли никак не умеряют недовольства о том, что он пришёл к ней не сразу.
Почему? Почему он этого не сделал? Что ж, предположим он пустился в свои дела невероятно могущественного волшебника сразу же по прибытии. Возможно, всё так завертелось и закрутилось, что он был вынужден начать с официальных визитов, оставив на потом посещение семьи и друзей. Но… неужели нельзя было хотя бы чиркнуть пару строк? Неужели записка отнимает так много времени у безумно занятого своими идеями Геллерта Гриндевальда?
Да и более того, именем Морганы: если этот мерзавец уже две недели как в Берлине, то вполне может быть уже месяц как в Германии, не говоря о том, что уже давно жив и здоров, в трезвом уме и твёрдой памяти!
Дитлин отчётливо ощущает, как волна тёплых чувств, охватившая её при виде Геллерта, заменяется чёрным пологом гнева. Он пренебрёг ею. Он оставил её на последнюю очередь. Счёл, что ей не нужно знать, благополучен он или нет. Теперь Дитлинд слышит иначе уже отзвучавшие слова и своём муже, и кузине. Он решил, что с высоты своего положения ей уже наплевать на него? Что ей не интересна его судьба?
Да кто ты такой, Геллерт Гриндевальд, что судишь людей по себе?!
Дитлинд отводит взгляд, пока Геллерт рассуждает о твердолобости немецкой аристократии. Эти слова, как бы они ни были сейчас важны, плохо долетают до её сознания, просто не имея сил пробиться сквозь застилающий гнев. Давно она не чувствовала таких ярких, насыщенных эмоций. Давно не позволяла себе быть кем-то большим Ледяной Королевы замка Гемминген.
Она чувствует, как он наклоняется к ней, ощущает его дыхание на своей шее. Ей всё равно, что он думает сейчас, хотя какая-то её часть всё же просит отнестись к нему разумно. Но Геллерт Гриндевальд, будто зная о обо всём, как назло вставляет колкую фразу о Густаве и том, как герр Гемминген отринул передовые гриндевальдовы настроения. Дитлинд снова молчит. Она может сказать, что Густаву Геммингену на самом деле совершенно наплевать на дела своей фабрики: её он приобрёл исключительно прихоти ради, на фоне индустриальных настроений, веяний нового времени, которое немецкое общество, пусть и довольно консервативное, но всё же чувствует. Причина, по которой Густав фон Гемминген-Михельфельд никогда не поддержит такого мага, как герр Геллерт Гриндевальд, заключается только в том, что Густав привык сам задавать тон чему-либо. Он давно считает Германию своей и себя кем-то вроде серого кардинала, к которому с огромным уважением относится даже министр Бюлов. И эту систему миру он не позволит разрушить, но не ради самого мира, а ради собственного эгоизма.
Дитте кажется, что, упрекая Густава, Геллерт упрекает и её саму. Словно она причастна ко всему этому. Будто она сидела там, рядом с Геммингеном, и поощряла высмеивания над Гриндевальдом. Что ж, пусть Геллерт выговорится. Интересно, чего только он от этого ждёт? Хочет, чтобы жена его внезапно нового врага раскаялась в действиях супруга? Или сидела здесь, на территории собственного поместья, на землях, которые почти целиком принадлежали ей самой, и утопала в стыде?
И тут он хватает её за руку. Дитлинд вновь чувствует прилив тепла в своей груди. Только теперь жгучая ярость мешается с тем самым болезненно-сладким чувством, заставившим её коснуться его руки в самом начале встречи. Она смотрит в его лицо и видит в нём вдруг вспыхнувшую радость, воодушевление, веру в самого себя, в правильность своего пути.
На одно мгновение она готова загореться вместе с ним. На одно мгновение она готова простить ему его эгоизм, о котором, конечно же, давно знала. На одно мгновение она почти верит в то, что может быть свободна. И быть с ним рядом, чтобы летать над Александрплац без какой-либо магии…
Серо-голубые глаза Дитлинд скользят в сторону. На её лице печаль. Нет, не романтическая грусть влюблённой женщины, напротив: подавленность, смешанная со скептицизмом. Может быть, даже цинизмом. Она смотрит на розы, распустившие свои багровые бутоны под стеклянными навесами оранжереи. Цветы специально рассажены кругами, в центре которых установлены эти литые качели, - так, чтобы их владелица чувствовала себя внутри защищённого от внешнего мира круга. Мира, к которому она давно утратила всякий интерес. Уже шесть лет…
- От твоих слов и радостно и больно, - вдруг произносит Дитлинд так тяжело, откровенно и твёрдо, как, кажется, сама не собиралась. – Хочется тебе верить, но… не верится.
Она не смотрит на него, не поворачивает к нему головы. Не видит даже багровых роз перед собой. Её взгляд устремлён куда-то в себя или далеко в собственное прошлое. А, может быть, в будущее, которое не сулило ничего хорошего. Она разочарована во всём этом, и смирилась со своим разочарованием. Потому что не нашла ничего, кроме него.
- Наверное, всё дело в том, что ты слишком наивен для этого мира. Ты думаешь, что можно его изменить, но он этого не хочет. Маги и магглы, жалуясь на свои законы, обвиняя кого-то, утверждая что-то, на самом деле довольны тем, в чём живут. Им нравится. Их устраивает.
Произнеся эти слова, Дитта, наконец, возвращает ему свой взгляд. В серо-голубых глазах борьба: убеждение, что всё бесполезно и как будто просьба разубедить её, вернуть ей ту её прежнюю жизнь, в которой она ещё могла во что-то верить. Хоть кому-то верить.
- А в свою мечту веришь только ты один, - голос дрогнул. – Она прекрасная, твоя мечта, но… ты опоздал с ней. Или пришёл слишком рано.
Она чувствует, как к глазам подкатывают слёзы, но хмурится, чтобы удержать их. У фрау Гемминген нет слёз, а Дитта Эрнсте уже мертва. Геллерт не поймёт её слов. Опоздал он к ней, к той, что так нуждалась в нём; свои идеи принёс слишком рано к аристократам, чья жизнь сейчас слишком благополучна, чтобы нарушать её треволнениями.
Но ей всё равно. Она не будет ничего объяснять. Если этот мерзавец ничего не понял, значит…
Дитлинд отворачивается, отнимает свою руку и встаёт на ноги, делая один шаг в сторону.

Отредактировано Dietlind von Gemmingen (2017-07-07 21:18:37)

+1

10

- Не знал, что ты начала философствовать, дорогая Дитта, - Геллерт не может удержаться от издёвки в тоне. - Ты так много знаешь о жизни. Откуда? Её смысл открылся тебе между чаепитием и балом или между ванной и одеванием?
Что она вообще может понимать в положении дел? Геллерт смотрел на женщину перед собой и видел только изнеженную жену богача. Она продалась за деньги человеку, которого не любила. Разве у неё не было выбора? Она - единственная любимая дочь своих родителей, они бы не стали заставлять её. Это её выбор.
Он наивен? Она считает, что он наивен? Она и раньше относилась к его мечтам, как к идиотским фантазиям. Из-за чего они расстались ещё тогда, будучи подростками? Именно это неверие Дитлинд стало камнем преткновения.
Гриндевальд почувствовал, что возвращается в Дурмстранг, в тот день, когда его выставили прочь. И сила его гнева была так сильна, что Знак Даров, вырезанный им магией до сих пор не смогли свести со стены. Его магия была сильна и без Бузинной палочки.
- Когда-нибудь ты пожалеешь, что сомневалась во мне, - Геллерт произносит это холодным, чуть злым тоном. - И те, кто не захотели мне верить, тоже пожалеют. Может быть, им просто не будет места в новом мире, который я построю.
Ему захотелось стереть с лица земли этот пыльный особняк, этот душный сад, эту оранжерею. Уничтожить весь мир Дитлинд, всё её серебро, бриллианты, платья и мантии, чтобы она осталась одна абсолютно голая под холодным небом. Как однажды остался он. Когда у человека нет ничего, кроме него самого, только тогда можно оценить сколько он стоит.
Она отходит от него и отворачивается. Даёт понять, что разговор окончен и ему пора уходить?
Геллерт вскакивает на ноги и хватает женщину за плечо, силой заставляя повернуться к себе и посмотреть на себя. Стёкла в оранжерее содрогаются коротким звоном. Кажется, что внутри помещения потемнело. Гриндевальду хочется ударить Дитту, он привлекает её к себе, сжимая её плечи до синяков.
- Давай, скажи мне, чтобы я убирался, и больше никогда меня не увидишь. Говори, - сквозь зубы шипит он.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2sxMZ.png[/AVA]

+1

11

[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA]
Его слова, которые он произносит за её спиной, прожигают ядом весь её мир. Она слышит пренебрежение, издёвку и отвращение. Она слышит высокомерие, которое душным облаком обволакивает всё вокруг. Оно как иглы впивается ей под кожу, мучительной, жестокой, издевательской пыткой под самые ногти. Как он мог, как он посмел…
Дитлинд не оборачивается, замирает на месте. Слова застревают в горле, а в спину бьют пулемётной очередью его издёвки, его проклятья. Она чувствует себя беззащитной и ей больно. Что значит быть проклятой единственным человеком, вокруг которого сосредоточила свои последние разбитые грёзы? Даже не надежды – только грёзы: беспочвенные, которым не суждено осуществиться, никогда не появиться на свет, никогда не издать первого крика жизни. Зачем только она это сделала? Зачем… Зачем это Геллерт Гриндевальд?
Потому что он ведь…
К глазам подступают бессильные слёзы, но бояться прорваться за радужку, бояться коснуться её щёк. Её колотит мелкая дрожь, и спина, насаженная на стальной стержень, вся напряжена. Она смотрит перед собой и не видит – ни дрожащих от его гнева стёкол, ни тьмы, ни даже своих багровых роз. Одиночество в её груди возводится в абсолют и топит её в себе. Прямо здесь, посреди душной оранжереи, стоя на твёрдой земле, Дитлинд тонет. В разочаровании. В боли. В холоде.
Как ты мог ударить мне в спину?
Как ты посмел, морганин выродок…

Горький ком, подступивший к горлу, вдруг вспыхивает, как подожжённая пакля. Острый, тошнотворный вкус ярости, помешенной с чувством мести. Ей хочется, чтобы каждое его слово стало материально – чтобы она могла запихнуть их обратно в его гнилую глотку. Чтобы он давился ими, корчась под её ногами. Пусть они порвут ему рот, пусть вырвут ему язык! Пусть прожгут кислотой его маленькое мерзкое сердце!
Она так сильно желает ему боли, что сжимает до скрежета зубы. Всё то, что она испытывала к нему, обернулось своей противоположностью, и обжигает её изнутри. Правая рука путается в складках платья, среди которых специальный карман, где она держит свою палочку.
Он больно хватает её за плечо и Дитлинд вздрагивает. Он поворачивает её к себе, и она против воли смотрит на него изумлёнными, широко распахнутыми глазами. Она почти не верит в то, что он делает. И видит только ненависть в его глазах.
Он предал её. Он – последний, кому она верила. Он – такой же, как все. Ей не на кого надеяться, нечего ждать. Ни в ком нет жизни, все мертвы. Мертва и она сама.
Ярость затмевает ей разум и вымещает собой остатки страха. Гриндевальд сжимает её плечи, но ладонь нащупывает древко волшебной палочки. Дитлинд не может поднять её сейчас, но этого и не надо. Красивое лицо искажает гримаса ненависти, чувственные губы изгибаются в отвращении и сквозь стиснутые зубы прорывается шипением заклятье – то самое, которым несколько лет назад она уже поразила одного мерзавца.
Вспышка яркого света полоснула Гриндевальда в грудь. Маг отпускает её, отпрянув назад, а несколько капель крови падают багровой росой на розы.
- Тварь, - шипит разъярённая светлокудрая фурия, - подонок…
Она бы сожгла его взглядом, если бы смогла. Она могла бы превратить его в камень, этого глупого недоноска, если бы была настоящей бестией.
- Кто ты такой, чтобы обвинять меня?! – голос дрожит от ярости. – Ты – эгоистичный мерзавец! Ублюдок! Хочешь, чтобы я поверила тебе?! Поверила в то, что ты хочешь изменить мир?! Ты – кто всегда печётся лишь о самом себе!!
Она замахивается палочкой вторично и повторное заклятье рассекает воздух, встречаясь с чужой магией. Яркие вспышки-лезвия мелькают вдоль земли, срезая головы багровым розам, будто беспощадный палач, кромсающий живую плоть.
- Ненавижу… Ненавижу!! – она произносит это так, словно одно это слово могло возыметь магическую силу и уничтожить Гриндевальда, не хуже Непростительного заклятья. – Убирайся, подонок, пропади – сгинь там, откуда ты вернулся! Ты бросил меня, когда был мне нужен! Ты такой же, как все! Очередной уродец с непомерной гордостью! Пустое место! Мразь!
Ярость пересиливает её, и Дитта захлёбывается ею, будто умирающий в собственной крови. Да и хорошо бы, если б было так. Ей не страшно умереть – в её жизни нет никакого смысла. Ненависть в голосе мешается с дрожью. Слёзы всё ещё у самых границ. Они должны пролиться кислотой, эти слёзы, и прожечь ей щёки. Но пусть прольются на него – пусть достанут до его души, пусть причинят ему боль. Пусть хоть раз он её почувствует! Пусть молит о пощаде, пусть раскается!
Но он не умеет, он не способен – он мелкий и дрянной. Как Гемминген, которые силой сделал её своей, отобрав у неё даже невинность, заставив молча давиться своим страхом, когда он целовал её, когда раздевал, снимая ткань за тканью. Оттого она не может любить своего сына, потому что он стал плодом той чудовищной для неё ночи. Она не хотела…
Все эти годы мысль о Геллерте, исчезнувшем, но где-то существовавшем, уводила её от отчаяния, заполняла собой холодное, ледяное одиночество. Пусть она лгала себе, но он – он не имел права отнимать у неё это! Геллерт Гриндевальд не имел права на все эти слова, не имел права прикасаться к ней!
Дитлинд поднимает руки. В голове всплывают формулы темномагических заклятий, страшных, разрушительных. Но ей не страшно. Ей всё равно, что станет с ней, что станет с этим домом и со всеми – лишь бы причинить ему боль, лишь бы отомстить. Лишь бы заставить страдать. Сожалеть, так же, как она…
С губ срывается тихий шёпот, совсем не похожий на латынь. Магия возникает не из палочки, а словно вокруг неё: тёмным облаком, чернильным дымом, всё возрастающим, обволакивающим её. Дитлинд воздевает руки и будто сбрасывает эту тьму на Геллерта. Чёрное облако поднимается, заполняя собой всё от земли до потолка, обретает форму десятков змеей, раскрывших свои пасти, и кидается на мага, оставляя после себя чёрные мёртвые колеи из выжженных цветов.

Отредактировано Dietlind von Gemmingen (2017-07-07 21:18:50)

+1

12

Она набрасывается на него внезапно и яростно, как взбесившаяся кошка. Режущее заклинание проносится между ними так быстро, что Геллерт не успевает выхватит палочку и поставить щит. Как итог: его одежда располосована на груди, а в прорехе зияет широкий порез.
Он не обращает внимания на боль и порванную одежу. Перед ним теперь - противник, напавший на него первым и без предупреждения. Стоило ли ждать от рассерженной женщины соблюдения дуэльных правил?
Гриндевальд привычным жестом выставляет щит - и следующие порезы уже достаются не ему.
Дитлинд кричит проклятия и ругательства в его адрес, вокруг них шинкуется в месиво то, что было красивыми алыми голландскими розами. Пока это происходит, Геллерт, держа щит, второй рукой неспешно проводит по своей груди, помогая ране затянуться, а одежде - стать как прежде целой.
Он поворачивает голову и смотрит сквозь стёкла, заляпанные соком растений: не идёт ли кто-то к оранжерее. Такие громкие крики вполне могли услышать.
Выходку фрау Гемминген вполне можно считать ответом: он должен убраться. Он мог бы сотворить себе порключ и исчезнуть прямо у неё на глазах, оставив женщину посреди разгромленного цветника, но он медлит, слыша в её голосе отчаяние, смешанное с ненавистью.
Он только стоит неподвижно и прямо, как статуя и сверлит её ничего не выражающим взглядом, пока она даёт выход своей злости и отчаянию. Любому старому приятелю он не спустил бы с рук такого поступка. Он посчитал бы напавшего своим врагом и расправился бы с ним. Но женщина...
Когда она начинает творить тёмную магию, он только усмехается. Получается неплохо, времени она даром не теряла. Десяток чёрных змей не удержать щитовыми чарами от режущих заклятий, но Геллерт и не собирается. Он снимает щит и сделав взмах палочкой просто заставляет змей разлететься в разные стороны. Цветы чернеют, словно сгорая, Стёкла, которых они касаются, оплавляются до черноты и не выдержав вылетают из рам. Над оранжереей, наверняка поднимается и столб чёрного дыма.
Вот теперь сюда точно кто-нибудь заявится из особняка, услышав этот грохот и увидев дым, понимает Геллерт. У них минут пять-семь, прикидывает он.
- Expelliarmus, - не медля ни секунды он вышибает палочку из рук Дитлинд и в несколько стремительных шагов преодолевает расстояние между ними.
Ей больше некуда бежать и не как повредить ему. Разве что она может попытаться только вцепиться ногтями ему в лицо, но разве благовоспитанная дочь германской аристократии на такое способна?
Он спокойным твёрдым взглядом смотрит ей в глаза. Пусть успокаивается, видя, что он не собирается никак ранить её или покалечить за эту опасную для его жизни выходку.
- Должен заметить, очень неплохой уровень, - с улыбкой, как будто всё случившееся только развлекло его, произносит Гриндевальд. - Но если хочешь убить меня, в следующий раз лучше попробуй Аваду.
И пока она не начала снова кричать что-нибудь вроде "Тварь!" или "Мерзавец!", он резко привлекает её к себе, надавив ей на затылок и целует её, впиваясь в её губы так же сильно, как минуту до того чёрные змеи впивались в алые бутоны роз.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2sxMZ.png[/AVA]

+1

13

[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA]
Дитлинд скрестила перед собой руки: серебряная магия щита закрыла её в последний момент перед останками разрубленных Гриндевальдом змей. Его магическая сила и впрямь была теперь очень велика. Заклятье, которое использовала ведьма, было одним из древнейших и опаснейших. Когда-то неразумные магглы, глупые пустоголовые народы, принимали эту магию за проявления самого Дьявола, за разрушительные сатанинские силы, пришедшие по их души. Хотя, в целом, они были не так уж и неправы.
Но Геллерт Гриндевальд, будто Зигфрид с волшебным мечом, просто отрубил чёрным змеям их головы, одним взмахом своей палочки. В последний момент, пока тьма не заслонила всю видимость, и Дитта сама не зажмурила глаза, пряча лицо за руками и энергетическим щитом, она заметила, что волшебная палочка, которую стискивал в руке её бывший возлюбленный, не походила на ту, которой он пользовался в школе. Что же, неужели всё дело в силе артефакта?
Но подумать об этом она не успела. Щит не удержался, рассыпавшись хрустальной пылью, чей шум и шорох смешивался с шипением гибнущей черноты и выгорающей земли. Дитта пошатнулась, дезориентированная такой мощью, а чужая магия вырвала из пальцев её палочку.
Эта непомерная сила будто встряхнула её, отрезвила от жгучей ненависти, застилающей глаза минуту назад. Тяжело дыша, вся охваченная то ли страхом, то ли шоком, она медленно убрала от лица руки, оглядываясь. Оранжерея превратилась в настоящее поле битвы, на котором, по меньшей мере, только что убили какую-то кровожадную тварь, чья кровь, разлившаяся чёрными реками, уничтожила цветы и расплавила стёкла. Сердце бешено колотилось в груди, и отзвуки этого стука ведьма ощущала физически, слыша в собственных ушах. Её сотрясала мелкая дрожь, светлые тяжёлые локоны растрепались, а красивое лицо стало бледнее обычного.
Отголоски этого хаосы могли услышать. Пусть оранжерея находилась в достаточном отдалении от самого поместья, всё же в лабиринте сада, в центре которого они сейчас стояли, могли находиться садовники, которые непременно прибегут на звук. В груди волнительно похолодело от мысли, что придётся как-то объяснять всё произошедшее, и в этот момент перед ней возник Геллерт. Дитлинд вздрогнула, воззрившись на его довольное лицо широко распахнутыми глазами.
- Должен заметить, очень неплохой уровень, - произнесли его тонкие, изломанные усмешкой губы. - Но если хочешь убить меня, в следующий раз лучше попробуй Аваду.
От этих слов к щекам хлынула кровь, а в голову – новые прилив злости. Ещё не опустившая до конца руки, Дитлинд сжала свои фарфоровые ладони в крепкие кулачки, и почти замахнулась для того, чтобы ударить мерзавца в грудь, когда Гриндевальд с силой притянул её к себе, лишая всякой возможности сделать это.
Его губы буквально впились в её, но, помимо внезапной боли, Дитлинд ощутила сладостный жар, вдруг заполнивший всё внутри. Этот поцелуй был оскорбительным, непозволительным! Это было нагло, мерзко, бесцеремонно, - как раз подстать этому выскочке! Но все эти формулировки диктовал только её разум, и так неубедительно, что, казалось, читал по шаблону. Первые несколько секунд Дитта ещё пыталась сопротивляться, ещё хотела вырвать руки из его цепких пальцев, высвободиться, и ударить его в грудь или залепить пощёчину. Но предательское чувство наслаждения, такого горячего и сладкого, буквально затапливающего её всю, ещё сильнее, чем до этого ярость, лишило её всякой решительности. Тонкие хрупкие пальцы разжались, цепляясь за его рубаху, и вся она, наконец, успокоилась в его грубых объятьях, переставая противиться. Теперь она чувствовала его руку на своём затылке, ощущала тепло его груди, к которой прильнула всем телом. Она чувствовала всего его, такого близкого, нужного и желанного. Она чувствовала и больше этого, но в остальном боялась признаться.
Её глаза ещё были закрыты, когда он отстранился от неё. Тонкие пальцы сжимали его рубаху, не желая отпускать, и фрау Гемминген, утратив свою холодность, неприступность, казалась такой беззащитной в руках Гриндевальда, какой и может быть настоящая фарфоровая куколка: драгоценная, но отчаянно одинокая. Дитлинд открыла глаза, и их серо-голубая поверхность подрагивала пеленой всё ещё не желавших отступать слёз. Она молча смотрела в лицо Геллерта, растеряв все слова, и на её собственном почти читалась неясная мольба. Но чего именно она искала в твёрдом взгляде Гриндевальда, она не знала сама.
Снаружи послышались чьи-то обеспокоенные голоса, кто-то приближался к разрушенной изнутри оранжерее. Дитлинд опустила голову, пряча обезоруженный взгляд в геллертовой мантии, и только сильнее сжала его рубаху.
- Забери меня отсюда, пожалуйста, - умоляюще зашептала она, - я не хочу никого из них видеть, я не могу. Пожалуйста…
Отчаяние подкатывало к ней с новой силой. Но больше него она боялась, что Геллерт Гриндевальд бросит её. По-настоящему.

Отредактировано Dietlind von Gemmingen (2017-07-07 21:19:01)

+1

14

Геллерт целует её, ожидая, что она начнёт вырываться, попытается укусить, оттолкнуть, вырвать из его рук свою волшебную палочку. Но она замирает в его руках и успокаивается, отвечая на поцелуй.
Приятное чувство от прикосновений к женщине смешалось с пьянящим ощущением торжества, расходящимся от колотящегося сердца волнами по всему телу. Адреналин от схватки трансформировался в адреналин от близости её тела и от торжества победы. Она в его руках и он чувствует, что она уже готова покориться ему душой и телом.
Сквозь гулко колотящееся в ушах сердце он услышал голоса, приближающиеся к оранжерее. Быстро сюда добрались слуги дома Гемминген, чтобы помешать им, но недостаточно быстро, чтобы спасти свою госпожу. Интересно, что они подумают, обнаружив наполовину разрушенную оранжерею, брошенную книгу по Тёмной магии, и полное отсутствие хозяйки в радиусе многих миль?
Потом она может придумать, что решила поэкспериментировать, но заклинание вышло из-под контроля, и она перенеслась в первое попавшееся место в полном шоке и ужасе.
А сейчас...
"Забери меня отсюда, пожалуйста", - шепчет женщина - и Геллерта не нужно просить дважды.
Он наводит кончик палочки на оборванный бутон розы у своих ног, сотворяя из него портал. Одной рукой привлекает фрау Гемминген к себе и с помощью "Accio" призывает самодельный портал.
Их выбрасывает на мраморный пол. Геллерт пошатывается, умудряется устоять на ногах и удержать Дитлинд. Бутон розы падает на белый мрамор. Это балкон, окружённый витыми перилами и вазонами с абсолютно такими же розами. Под ними - десять этажей и шумный Берлин, кипящей своей жизнью.
Магия под самым носом у маглов, точнее, над их головами.
- Это отель, дорогая, - поясняет Геллерт.
Он закусывает губы, понимая, что она сейчас подумает. Он сперва поцеловал её, а потом привёл не куда-то, а в отель. Возможно, его поведение не достойно джентльмена, но он им и не был. Это место не достойно замужней леди, каким бы дорогим оно ни было. Но куда ещё он мог отвести её, чтобы побыть вдалеке от посторонних глаз? В лес, полюбоваться единорогами? В свою квартирку в Берлине? В дом своего отца?
Гриндевальд отстраняется от женщины и делает шаг от неё, как будто здесь их всё ещё могут увидеть чужие глаза домовиков и прислуги Густава Геммингена.
- Если хочешь отсюда уйти, то... вот, - вздохнув, Геллерт протягивает Дитте её палочку.
Госпожа Гемминген достаточно благоразумна, чтобы не устраивать битву прямо здесь, среди скопища маглов, где её саму могут сразить подоспевшие авроры.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2sxMZ.png[/AVA]

+1

15

[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA]
Она больше ни о чём не беспокоится. Она ни о чём не задумывается и ничего не хочет знать. Ей всё равно, что подумают слуги о разрушенной вдребезги оранжерее, о фолианте по чёрной магии, который лежит где-то здесь, среди обрубков цветов и расплавленных осколков. Под грудой искорёженного металла, который только сегодня утром был прекрасными качелями. Всё это восстановят, для волшебников нет ничего невозможного. Но ей всё равно. Она не хочет задумываться об этом, не хочет ни о чём беспокоиться. Потому что она – фрау Дитлинд фон Гемминген. Она никому ничего не обязана объяснять, по крайней мере на территории этой страны. У неё достаточно власти, чтобы одним своим взглядом заставить замолкнуть все рты, которые пытаются судачить о ней. Её муж – слишком чёрная тень за её спиной, слишком могущественная. И, похоже, только Геллерт Гриндевальд может позволить себе идти против него: поперёк слова и суждения Густава фон Гемминген-Михельфельда.
Пару секунд головокружительного перемещения, внутри его объятий, снова уверенных, решительных, крепких, и Дитта видит, как отрубленная голова багровой розы, наскоро превратившейся в портал, падает замертво на мраморный пол. Геллерт удерживает её, но она и не отпускала его до этого момента. Два резких вдоха. Серо-голубые глаза оглядывают пространство. Это балкон, чистый, усердно убранный, заставленный цветами и дорогими вазонами. В этом Дитлинд знает толк и может отличить подделку от подлинника. Перед ними резные перила, за которыми широкое, безграничное берлинское небо и город, гудящий, кипящий жизнью под их ногами. В лицо Дитлинд дует ветер, развевая платиновые локоны, чуть перехватывая дыхание.
Сердце Геллерта ещё рядом, бьётся, стучит часто, так близко к ней, и Дитлинд кажется, что открывающийся перед ней вид невообразимо прекрасен, а ощущение свободы, пусть и призрачной, пьянит голову. Да, она – волшебница. Да, она – богатая, очень богатая аристократка, и, кажется, ей бы не радоваться, не ловить мгновения пролетающего мимо ветра в самом сердце маггловского города. Но отчего-то в этот самый момент, - в эти самые мгновения – она вдруг чувствует себя свободной. От всего. От всех. Даже от себя.
- Это отель, дорогая, - объясняет Геллерт, и фрау Гемминген поворачивает голову, возвращая ему свой взгляд.
Её серо-голубые глаза горят каким-то неясным блеском. Она смотрит на него изучающе, словно пытаясь понять, о чём он думает. Отель – звучит пикантно. Скандально. И снова нагло и бесцеремонно. Но отчего-то ей кажется, что он не посмел бы подумать о ней так низко, и совсем не с этой целью выбрал это место.
Геллерт отстраняется от неё и Дитлинд чувствует внезапно вернувшееся напряжение, исходящее от него. Он сомневается в ней? Он всё ещё ждёт от неё подвоха?
Дитлинд молчит, глядя на мага, протягивающего ей её же палочку, и спокойно забирает её из его рук. Тонкие пальцы на мгновение дотрагиваются до него. Она всё ещё смотрит на него пару секунд, разглядывая неясную печаль, мелькнувшую в его посуровевших льдистых глазах. А потом вдруг улыбается, губами – мягко и тепло.
Ах, Геллерт…
Ведьма ловко проворачивает палочку в пальцах и убирает в карман платья.
Снаружи доносятся звуки Берлина. Дитлинд вновь оборачивается к раскинувшемся перед ними урбанистическому пейзажу, подходит ближе к перилам, упираясь в них руками, и вдыхает полной грудью.
- Мне никогда не пришло бы в голову переместиться в такое место, - с улыбкой произносит она, разглядывая город. – Здесь так… свободно, - взгляд скользит вниз. – Как полёты над Александрплац, да? – лёгкий смешок, но по-доброму, немного задорно, будто по-детски.
Дитлинд оборачивается к Геллерту, ловя его взгляд, и, побоявшись, что он может решить, будто она смеётся над ним, в несколько порывистых шагов оказывается рядом с ним. Снова безумно близко. Хрупкие пальчики молодой леди обхватывают его ладонь. Она смотрит на его руку, разглядывая, как изменилась мальчишечья ладонь, превратившись в мужскую. Её пальцы скрещиваются с его; Дитлинд поднимает взгляд, глядя на Геллерта снизу-вверх.
- Спасибо, - шепчет она нежно.
На её лице нет ни одной открытой, откровенной эмоции. Полутона. Полуоттенки. Целая глубина в серо-голубых глазах, затягивающая, приятно-холодная, будто сладостная, желанная прохлада в знойный день.
Улыбка Моны Лизы: загадочность в самых уголках губ, чувственность.
Беззащитность, которая, наверное, и есть истинная сила.
Дитлинд подаётся вперёд, прильнув к Геллерту всем телом, и кладёт голову на мужскую грудь, слушая, как бьётся его сердце.

Отредактировано Dietlind von Gemmingen (2017-07-07 21:19:15)

+1

16

Когда Дитлинд вопреки всему нежно берёт его ладонь и прижимается головой к его груди, Геллерт ощущает себя победителем. От её “спасибо” по телу разливается приятное чувство торжества, от её прикосновений - эйфория. Как будто он не украл законную жену из дома мужа, а спас женщину от опасности.
Он возвышается над улицей, над снующими маглами, автомобилями и экипажами, и ощущает распирающее грудь торжество. То, опьяняющее ощущение, что уже было почти позабыто им под градом осуждения и насмешек германской аристократии за последние недели.
Он снова тот удачливый вор, который похитил сперва Бузинную палочку, а теперь вот - чужую жену. Вероятно, такова его судьба: брать верх над другими при помощи воровства. Хорошо, что не убийств. Он много экспериментировал с темными искусствами, но ещё не убивал, он ещё может вызвать Патронуса, правда, не такого сильного, как в тот год, когда… Нет, сейчас, ощущая радость от выбора Дитлинд и от такой тайной победы над её супругом, Геллерт думает, что мог бы вызвать Патронуса в десять раз сильнее.
Конечно же Дитта не сбежит с ним навсегда. Гриндевальд не настолько глуп, чтобы так думать. Ему кажется, что она принадлежит ему в эту минуту, но это временно. Куда он может забрать её? Что они будут делать вдвоём? Как она бросит своего сына, свои бриллианты и платья?
-- У нас есть около часа, - шепчет он ей, склоняясь к её губам.
Пока слуги Геммингена усмирят начавшийся пожар и восстановят оранжерею, пока хватятся своей госпожи и обыщут дом, пока доложат хозяину… Шестьдесят жалких минут. Как можно потратить их на ссоры?
-- Подожди минуту, я посмотрю есть ли там кто-то.
Гриндевальд отрывается от Дитлинд и делает жест палочкой. Обычное “Homenum revelio”, чтобы узнать, есть ли кто-то в номере. Из-за плотных штор, заслоняющих окна и дверь этого совершенно не видно. Магия показывает, что комната пуста. Волшебной палочкой Геллерт отпирает дверь. Войдя внутрь накладывает чары, которые должны не дать маглам потревожить из в ближайший час: приблизившись к этому номеру каждый магл вспомнит о срочном деле, которое не терпит ни секунды промедления.
Номер сегодня пустует: кровать идеально заправлена, на столике чистые пустые чашки, нет ни одной вещи, выдающей присутствие человека, живущего здесь.
Геллерт минует спальню и выходит в гостиную. Здесь такая же идеальная чистота пустующего в ожидании места. Волшебник опускается в кресло у камина, жестом указывая женщине на соседнее.
-- Хочешь чего-нибудь выпить или поесть? Я легко могу запудрить мозги маглам, они подумают, что мы постояльцы. Например, герр и фрау Гриндевальд, - Геллерт мягко посмеивается.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2sxMZ.png[/AVA]

+1

17

[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA]
Она чувствует отклик в нём: он не отстраняется от неё, он не холоден в ответ, не безразличен. Что-то осталось между ними, что-то не только в её сердце. Нечто, что помогало ей все эти годы, а потом чуть не убило, бросив на вседозволение опустошённости, когда известием о его смерти попытались отнять. И в эту минуту ей бы задуматься, что с ней происходит, зачем она делает всё то, что делает. Но нет, ей не хочется. Не сейчас. Она заслужила эти безрассудные минуты. Она заслужила мизерную возможность поддаться своим собственным чувствам. Чем бы они в итоге ни были.
- У нас есть около часа, - его шёпот заставляет всё трепетать в груди. Как девчонку. Словно это не маггловский отель, а закоулки башни в Дурмстранге, где никто не ходит, и они сбежали туда с занятий, чтобы побыть наедине. Юные, почти свободные, мечтающие, что могут изменить всё, что захотят. Дитлинд чувствует себя беззащитной. Это Дитта Эрнсте, погребённая в богатой оранжерее, ожила в ней. Девочка-Дитта, которая отвергла всех красавцев института ради поцелуя с Геллертом Гриндевальдом. В те минуты он был для неё самой большой тайной и самым большим сокровищем. И сейчас как будто снова…
Он так непозволительно близко.
Безумно.
Абсолютно безумно.
Наваждение вспыхивает невидимым снопом магии разорванного момента. Она не успела сделать что-то непоправимое, он – не принудил её. Дитлинд остаётся стоять на месте, пока Геллерт проверяет комнаты, и как будто облегчённо выдыхает про себя, что смогла удержаться. Ведьма закрывает глаза, касаясь ладонями собственного лица. Ей кажется, что она горит, либо жаром, либо холодом. Кажется, что колотится сердце. Она оборачивается к окну, снова вдыхая полной грудью ветер, летающий над маггловским городом. А потом следует туда, куда ушёл Гриндевальд.
Дитта оглядывается, проходя через спальню, выхдит в гостиную, где и застаёт Геллерта. Похоже, номер совершенно пуст и им никто не помешает. Геллерт усаживается на кресло у камина, и Дитлинд молча занимает соседнее, когда он указывает ей на него. Она садится на самый край, чтобы держать спину абсолютно прямо, а руки красиво сложить на коленях. Привычки, проникшие под кожу. Когда она была девочкой, ей приходилось всегда помнить о том, как сидеть, как себя держать, что говорить. На первых балах в качестве фрау Гемминген она только и делала, что судорожно думала об этом. Теперь в её спину вставлен стальной штырь, нанизывающий позвоночник, а тонкие запястья, аккуратные пальчики, кажутся бесконечно хрупкими, виртуозно скрывая, что умеют управляться с по-настоящему тёмной магией. Дитлинд Эрнсте изменилась, как и Геллерт Гриндевальд. Нужна ли она ему такая?
Его последним словам она улыбается, мягко и нежно. Его слова звучали так, как звучат обещания феи-покровительницы о том, что сейчас малышка Дитта отправится на бал, чтобы танцевать с Принцем, пока часы не пробьют полночь. Разве что у героини той сказки было больше одного часа времени. Но позволение звучит от этого только более фантастично. Сейчас Геллерт действительно похож на Принца, разве что тёмного, хитрого – немецкий фольклор знает таких. Что будет, когда истечёт этот час? Он вернёт её и исчезнет?
Но разве такими вопросами задаются, когда начат обратный отсчёт?
- Пойдём вниз, танцевать, - вдруг произносит Дитлинд и будто сама удивляется собственным словам. – Не хочу тратить это время на трапезы и заседания на одном месте.
За одно мгновение в ней просыпается азарт. Платье красавица Дитлинд наколдует себе сама. Главное, чтобы Тёмный Принц согласился вальсировать с ней.

Отредактировано Dietlind von Gemmingen (2017-07-09 22:55:44)

+1

18

Она садится на меньшую часть сиденья, с прямой спиной, церемонно складывает руки. Настоящая леди, чопорная, сдержанная, облачённая в своих хорошие манеры, как рыцарь в тяжелые латы. Между ними Геллерт ощущает напряжение, словно Диттлинд не знает, что делать с ним и о чем говорить. Или это он сам в замешательстве и ошибочно приписывает ей свои чувства?
Наконец женщина произносит:
- Пойдём вниз, танцевать. Не хочу тратить это время на трапезы и заседания на одном месте.
Значит, вниз. К магглам? В шумную толпу вонючих магглов. Всё, что угодно, лишь бы не оставаться с ним наедине. Грудь геллерта начинает раздирать от досады, как раздирает рану едкая соль. Волшебник медленно со вздохом поднимается на ноги.
- Хмм... ты действительно хочешь пойти потанцевать? - словно в задумчивости произносит он, медленно пересекая комнату.
Он оказывается позади её кресла, и смотрит сверху вниз на белые плечи женщины, на ложбинку, видную в вырезе её платья, на золотистые волосы, разметавшиеся по плечам.
- Современная маггловская музыка не всем по вкусу. Ты слушала её раньше? Тебе это позволено? - он понижает голос и наклоняется ниже, опираясь на спинку кресла.
“Тебе это позволено” - он хочет знать, насколько полновластно Гемминген уже владеет своей женой. Как же не хочется говорить о нём, но его образ словно черный призрак не покидает их. Разве не потому Дитта держится так строго?
Он склоняется ниже, обдавая дыханием ее волосы. Он видит, как она неровно дышит, и от этого скользкая ткань платья играет холодными бликами. И так похожа на доспех. Но Геллерту кажется, что стоит немного дернуть ткань на её натянутом облегающем грудь корсаже, как она треснет, и шёлк сползёт вниз с тихим шелестом.
Он проводит руками по бархату кресла, медленно опускаясь ниже. И резко одним броском припадает губами к её шее сбоку, одновременно хватая её одной рукой за подбородок, чтобы отвести голову в сторону, а другой оттягивая ткань платья с её плеча. Он поцеловал её сильно, захватывая губами и почти кусая тонкую алебастровую кожу, повинуясь злому горячему желанию сделать женщине одновременно больно и приятно.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2sxMZ.png[/AVA]

+1

19

Кажется, её идея не пришлась Гриндевальду по вкусу. Когда он поднимается на ноги, он выглядит напряжённым и раздражённым. Дитлинд поворачивает за ним голову, ловя его отвёрнутый от неё взгляд, но до тех пор, пока тот находится в поле зрения. Она не собирается вертеться на кресле, если её собеседнику вдруг вожжа попала под хвост. В конце концов, он сам пригласил её сесть напротив, а теперь занимался какой-то ерундой.
Дитлинд ловит себя на мысли, что не понимает, откуда эта смена настроения. Ей показалось, что он сам тянулся к ней, когда они стояли на балконе, и ему было приятно находиться рядом с ней. Что же случилось за полминуты?
Ведьма продолжает спокойно сидеть на кресле. В этот момент ей упрямо не хочется подниматься на ноги. Если Гриндевальд хочет сделать пару кругов по комнате, то это его право. Она не станет прыгать за ним, как комнатный мопс.
Его голос звучит как-то двояко – так ей кажется. Он чего-то ждёт от неё? А это его «позволено» - неужели, этот наглец сейчас пытается её унизить?
Драккл тебя подери, Геллерт! Дитлинд вспоминает их ссоры в школе, когда она вот так же не понимала его, чувствуя, что он трактует её слова или поступки каким-то совершенно неожиданным для неё образом. Дитлинд хочется вспылить по поводу этого самого «позволено» - так, совсем немного. Потому, что как-то гадко прозвучало словечко. Но вместо этого она только отворачивается, сосредотачивая взгляд на незажжённом камине, и чуть ослабляет свою позу, поведя плечом, чтобы казаться спокойной, - будто его слова её ничуть не задели.
- С чего вдруг тебя это волнует? – Дитлинд не смотрит на него, но на лице расцветает усмешка.
Неужели Геллерт Гриндевальд, со всей его могущественностью, о которой он недавно так страстно говорил, чувствует себя неуверенным перед Густавом Геммингеном? Если бы Густав знал это, то непременно порадовался бы. Герр Гемминген был уже не молод в сравнении с такими колдунами как Гриндевальд или Крам, и Дитлинд знала, что супруг испытывает удовольствие от возможности по-прежнему ощущать своё превосходство – интеллектуальное и материальное – над молодым поколением. Влиятельность многое значила для Густава. Что же она значит для Геллерта?
Дитлинд слышит, как пальцы Геллерта шуршат по поверхности её кресла; чувствует его, словно коршуна, нависающего над ней, всё ближе и ближе. В ней борются, смешиваясь, два чувства: опасливости и горделивого торжества. Геллерт думает, что сейчас доминирует над ситуацией, над Диттой, которую утащил из-под носа мужа, и, таким образом, над самим её мужем. Но Дитлинд видит это иначе: сейчас Геллерт в её власти. Она просила забрать её, и он исполнил, а прежде он сам пришёл к ней, первым, хотя мог бы и не делать этого. И даже сейчас, когда она чувствует его напряжение, она знает, что может управлять им. Она смогла бы сделать это так, что Геллерт счёл бы происходящее своей заслугой и своей волей. Она смогла бы использовать его. Если бы хотела.
Вдруг он припадает к её шее и целует. Дитлинд немного вздрагивает. Он снова груб, но одновременно нежен. И это её совсем не пугает. Этот поцелуй – словно цитата, будто аллюзия. Несколько лет назад, в школе, он любил застать её так в библиотеке, когда никого не было рядом. И тогда она тоже знала, что он приближается, но подыгрывала, не оборачивалась, желая его объятий. Это было позволено только ему.
Дитлинд на мгновение закрывает глаза, повинуясь захлестывающим эмоциям и воспоминаниям. Жару в груди, который еле усмирила на балконе. Она касается его руки, и пальцы скользят вдоль, к груди. Словно вампир чувствует тепло его кожи сквозь рукава тёмных одежд. И знает, что часть её хочет поддаться этим порывам. Но только часть.
- Геллерт, - взволнованный шёпот; глаза закрыты, его дыхание обжигает не хуже губ. Тонкие хрупкие пальцы достигают его груди, ощущая, как часто бьётся в ней сердце. Она могла бы обхватить его руками, запустить пальцы в его мягкие светлые волосы и позволить сделать то, чего он хочет. Но, перебарывая саму себя, она медленно, с усилием отстраняет его от себя.
Связь разрывается. Она смотрит в его глаза, бледное лицо. Смотрит на то, как, растрепавшись, его волосы спадают ему на лоб. Сейчас он сам как горящее пламя, как учащённый пульс. Стальная струна, раскалённая и натянутая до предела. В её взгляде нет ничего отталкивающего, нет превосходства, нет насмешки. Серо-голубые глаза-омуты жадно смотрят на Геллерта Гриндевальда - здесь и, в то же время, со стороны.
- Не надо, - всё так же, почти шёпотом; она старается дышать ровнее, заставляя собственное сердце успокоиться. – Я не могу… Я замужем.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA]

Отредактировано Dietlind von Gemmingen (2017-07-09 22:57:10)

+1

20

"Я не могу… Я замужем."
Слова, тихие и лёгкие - как два пореза скальпелем по сердцу. Как остужающий душ. Геллерт отшатывается от Дитлинд, от её кресла. Он отворачивается и отходит к окну, невидящим взглядом буравя оживлённую улицу внизу. Тщательно выравнивает дыхание, заставляет сердце биться ровнее. Изгоняет из души привкус горечи.
Проклятая принципиальность. Выполнение правил ради выполнения правил. Ради чего она нужна? Кому от этого станет лучше? Одному только Густаву Геммингену, больше никому.
Геллерту было не понять, ради чего Дитта так упорствует. Запретные плоды всегда самые сладкие, если позволить их себе. К чему все эти формальности? Он не претендует на место законного супруга, пока существует предыдущий. Они могут встречаться тайно, проводить друг с другом свободные мгновения, наслаждаться друг другом, пока могут.
- Мы теряем время, - произносит он.
Дитлинд поймёт это, как "здесь и сейчас", но Геллерт в этот момент думает о другом. После своих скитаний и поисков Даров Смерти, Геллерт как никогда начал ощущать быстротечность жизни. Она так коротка, у него так мало времени. У них обоих.
Как жаль, что фрау Гемминген не понимает этого. Возможно, борьба с искушением для неё тоже чем-то приятна? Или она так дорожит своим статусом жены богатого и влиятельного человека? Всеми теми возможностями, которые ей это даёт. Слугами, драгоценностями, красивым домом. Разве можно винить женщину в том, что она ценит свой красивый домик и образцовый брак, ведь она об этом мечтала.
Она не любит его? Она не сказала ему ни того, ни обратного. Только неопределённость, которая заставляет метаться в мыслях с одного полюса на другой.
Гриндевальд приходит к мысли, что пойти танцевать не такая уж плохая идея. Не оставаться больше наедине - не такая плохая идея.
Геллерт возвращается к спутнице и протягивает ей руку, чтобы помочь подняться с кресла.
- Кажется, ты хотела потанцевать. Спустимся вниз, здесь наверняка есть ресторан, где круглые сутки играет оркестр.
Они покидают номер и рука об руку идут по коридору, а затем их спускает на лифте чернокожий слуга в белых перчатках. Ресторан тут и правда есть и, вопреки ожиданиям Геллерта, днём там достаточно много посетителей. Несколько пар танцуют, прочие заняты поздним обедом. Наряды дам более скромны, чем вечерние, но даже тут в некоторых деталях сквозит почти неприличное богатство. Вычурное платье Дитлинд, больше похожее на вечернее, кажется немного старомодным, но не слишком выделяется на фоне золочёной лепнины и хрустальных люстр.
Геллерт прислушивается к разномастной речи со всех концов земли, только потом замечает играющую музыку.
- Если ты готова, то позволь пригласить, - он перехватывает её пальцы, чтобы повести в танце.
Никаких поклонов и прочих формальностей, которыми до сих пор сопровождают приглашения на балах или в салонах у магов. Гриндевальд даже не смотрит Дитлинд в глаза.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2sxMZ.png[/AVA]

+1

21

Она знает, что он недоволен. Естественно, её отказу он не стал бы радоваться и выдыхать с облегчением. В первом порыве, поймав его разочарованный взгляд, она хочет, чтобы он её понял и ей даже больно от того, что это не так. «Мы теряем время» - говорит Геллерт и Дитта с ним согласна: у этой встречи обратный отсчёт, и тратить её на молчаливое пребывание в разных углах комнаты просто глупо. И всё же она сидит на месте, не двигаясь, пользуясь моментом, пока бывший возлюбленный возьмёт себя в руки. Ей тоже нужны эти минуты. Ей тоже нужно унять сердцебиение, заставить себя прекратить порывисто вздыхать.
И когда Геллерт приглашает её потанцевать, она молча соглашается. Жаль, что он всё ещё так же порывист и Дитлинд не успевает наколдовать себе платье по здешним стандартам. Всё же, насколько ей известно, мода волшебников отличается от той, что принята у не-магов, пусть и не сильно. Когда они стояли на балконе, и она видела маленькие человеческие фигурки, пересекающие площадь, она хотела перевоплотиться полностью. Но, возможно, так даже лучше. Геллерт такой же ненавистник простецов, как Густав. Наверное, он не оценил бы.
Эта мысль посещает её уже в лифте и внезапно Дитлинд злит то, что она должна всё время под кого-то подстраиваться. Под Густава, под Геллерта. Мужу от неё были нужны вполне понятные вещи, а теперь нарисовался и возлюбленный, который, пробыв рядом чуть больше часа, уже тоже на что-то претендует, да и ещё смеет дуться, не получив желаемого. В хорошенькой головке фрау Гемминген мелькает мысль вырубить темнокожего не-мага и всё же сделать так, как ей хочется, но она удерживает себя. Если сейчас и она начнёт капризничать, то будет совершеннейший волшебный аристократический детсад посреди бурлящего не волшебного города.
Они спустились вниз, Дитлинд огляделась. Здесь было действительно красиво. По-своему, но красиво. Не-маги танцевали, пили, смеялись – в общем, прекрасно проводили время. В противоположном углу сидели музыканты и, кажется, с таким же удовольствием высполняли свою работу. Эта жизнь текла где-то в стороне от фрау Гемминген. Эта жизнь была совершенно независима, и ни в ком, кажется, не нуждалась. Обыкновенные люди, обыкновенная музыка, просто танцы. Дитта смотрела на них и думала, что хочет сделать несколько шагов назад, в прошлое. В то время, когда сама была такой. Пусть и недолго. Тогда она думала, что будет жить иначе. Она всегда кичилась перед своими подругами, что между ней и Гриндевальдом нет ничего серьёзного и они вместе просто потому, что нравятся друг другу. Они были свободны в своей юношеской влюблённости, никаких родовых обязательств. Но Геллерт исчез. И, кажется, как только он пропал, его место тут же занял Густав. Как огромный чёрный паук. Дитлинд не могла сказать, что её муж был некрасив или производил отталкивающее впечатление. Нет. Среди её подруг, - она точно знала – были те, кто по-настоящему любил герра Геммингена, и завидовали Дитлинд, считая её бессовестной выскочкой. Но, помилуй Один, какая драматичность! Иногда её так и тянуло рассмеяться им в лицо. И не потому, что она занимала то место, о котором все они мечтали, а потому, что жизнь на самом деле была намного прозаичнее и циничнее. В жизни не было никакой романтики, о ней и впрямь писали только в книгах. Одна сплошная купля-продажа и ничего больше. Даже Геллерт Гриндевальд, который сейчас отказывался смотреть ей в глаза, делал это только потому, что «сделка», на которую он рассчитывал, сорвалась.
Дитлинд сделалось грустно, но она не подала вида. Просто позволила Геллерту вести себя и танцевать. Музыка, вновь доказывая свою магическую силу, такт за тактом рассеивала эту печаль, будто каждая сыгранная музыкантами нота была небольшим заклятьем. Почти беспалочковым, если не считать смычков.
- Посмотри на меня, - прямо произнесла она, и подняла на него свой взгляд. Тонкие фарфоровые пальчики крепче сжали мужскую ладонь. – Я хочу видеть твои глаза, я скучала по ним. Посмотри, если ты пришёл сегодня ради этого. Если нет, то просто отпусти меня.

[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA]

+1

22

Он ведёт её в танце. Они нагло вторгаются на танцпол среди нескольких других пар, и почти сливаются с ними. Маглы заняты самими собой, чтобы вглядываться в странную парочку, которая на первый взгляд мало чем отличается от присутствующих, но если приглядеться, будет казаться одетой немного старомодно и странно.
Они танцуют, уловив ритм, знакомый им со школы, когда они кружили по залу подростками. Музыка меняется, но её ядро, суть - остаётся. Шаг вперёд, шаг в сторону, шаг назад... Его рука едва касается её талии, её рука невесомо парит над его плечом, две другие руки вложены одна в другую - единственный участок кожи которым они соприкасаются.
"Посмотри на меня, я хочу видеть твои глаза, я скучала по ним..." - просит она, и он смотрит...
И не слышит ничего, ни музыки, ни болтовни маглов вокруг. Как будто сработали маглоотталкивающие чары и помещение опустело... На самом деле, разумеется, ничего подобного нет, и музыканты продолжают играть, и люди наслаждаются едой и разговорами.
Разъярённая фурия уступает место хрупкой девочке. Дитта внезапно кажется ему беззащитной и нежной, как белый бутон розы с почти прозрачными лепестками цвета слоновой кости. Он вспоминает её мужа, представляет, как тот обнимает её, и ему уже не хочется обвинять её ни в чём, хочется только прижать к себе в горячем порыве нежности и желания защитить от всего.
Он наклоняется к ней и легко касается губами пряди волос, выбившейся из причёски на лоб.
- Я... ошибся... Прости меня... - шепчет он.
Геллерт не объясняет за что именно просит прощения, но в эту минуту думает о том, что возможно своими поступками уже разрушил ей жизнь. И, наверное, не ей одной. Но есть ли смысл сожалеть о том, что свершилось? На пути к могуществу придётся чем-то платить. Все получили что хотели: она - богатого мужа, он - Бузинную Палочку.
Музыка замедляется, заканчиваясь и готовясь перелиться в новую форму. Геллерт прижимается виском к волосам Дитлинд.
- Если он скажет тебе что-то плохое или тронет тебя, скажи мне, я выверну его наизнанку, - он знает, что Густав Гемминген отличается суровым и крутым нравом, и вывернуть наизнанку человеческое тело он может в действительности.
Что он может сделать для Дитлинд ещё? Разве что уйти и больше никогда не возвращаться, если она потребует.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2sxMZ.png[/AVA]

+1

23

Его «прости» сжимает ей сердце, укалывая больно, в самую сердцевину. Но лишь кратко, лишь на миг – и Дитлинд чувствует, как в груди разливается тепло. И как будто ей становится легко. Как будто его несмелое «прости» разрушает преграды, раскалывает оковы. Они сжимали толстыми, чугунными цепями её грудь, отяжелили крылья, заперев в клетке. Но «птичка Дитта» вдруг вспомнила, что когда-то умела летать.
Ей так больно и так легко одновременно, что она не сдерживает слёз. Она прячет от него своё лицо, опуская голову, когда он прижимается к ней, и сама льнёт к его груди. И вот ей снова хочется обмануться. Пусть это будет сладкий лживый миг, в котором они оба могут быть вместе. Миг, в котором Дитта Эрнсте дождалась того, о ком боялась мечтать.
Разве когда-то ты принадлежал мне? Разве я верила, что мы можем быть вместе?
Скрипач-маггл наполнил огромную залу тягучим печальным звуком, нанизывая на него, будто иглой на нить, сердца, одно за другим. Их танец сделался медленным, и тени, отбрасываемые от точёных высоких фигур длинными полупрозрачными полотнами, сгустились под ногами, отделяя их от внешнего мира – от всего, что пыталось помешать им. Дитлинд молчала, не сумев ответить ни на одно слово Геллерта. Тихие, но слишком солёные слёзы встали поперёк горла, заглушив краткое мгновение облегчения, и ведьма отчаянно боролась с ними, не давая вырваться спасительным ручьём. Даже эту боль ей не хотелось отпускать, пускай и так, абсолютно банально. В этой боли было всё, что у неё осталось.
Она прижалась к Геллерт сильнее, будто пыталась найти укрытие в его руках. Ей так хотелось верить, что, сделай Густав что-то ужасное по отношению к ней, Геллерт и впрямь придёт и спасёт её. Но разве это не та самая романтическая, несбыточная глупость, над которой она так зло смеялась?
Смеялась, конечно же. От боли, от отчаяния, он разочарования.
- Знаешь, я ждала тебя, - вдруг прошептала она, неожиданно для себя облекая в слова самые сокровенные мысли. И, сделав это, не узнала собственного голоса. – Как же… сильно хотелось верить, что придёт новый день и ты придёшь за мной. Появишься в нашем саду, в родительском доме, как тогда, помнишь? Когда ты трансгрессировал в засыпанный снегом сад. Я ждала тебя. Господи, почему бы это? – алые губы грустно усмехаются и срывающийся на шёпот, почти окрепший голос, падает к теням под ногами. Злая шутка над самой собой. Болезненное признание. – Мой отец оказался в долгах. За нашим титулом не осталось ни одной монеты. Ничего. «Не волнуйся, птичка Дитта», - говорил он, - «совсем скоро ты выйдешь замуж». Он хотел отдать меня за Крама. А я знала, что Крам – предатель. Это он донёс на тебя тогда, из-за него тебя исключили. Я порезала ему руку за это. Но Крам не успел даже официально явится к родителям – Густав опередил. Забавно, знаешь: Гемминген сделал предложение моему отцу. Не мне. Никто ничего не спросил. А я всё ждала следующего дня, в котором ты непременно появишься в нашем саду...
Одна-единственная слеза соскользнула с длинных ресниц и стремительно побежала вниз, прочерчивая поблёскивающую влагой дорожку через фарфоровые щёки и шею.
Какая же ты дура, птичка Дитта…
- Я не писала тебе потому, что боялась не получить ответа, - коротко вздохнув, продолжила она. – Время шло, и я поняла, что ты забыл меня. А потом поняла, что и не должен был помнить. Ты ничего мне не должен, ты ничего не обещал. Мне не за что тебя прощать…
Она подняла на него свои глаза, заставив слёзы умолкнуть в глубине души. Пусть лучше глядят на Геллерта Гриндевальда, в его прекрасное лицо. Ведь он – тот, кто по другую сторону её клетки. Пусть сейчас он протягивает к ней свои руки, придёт день, и он уйдёт. Так же, как в тот, первый раз: лишь его удаляющийся силуэт и она, глядящая вслед с башни очередного замка. Она так скучала по этому лицу, потому она будет смотреть на него, чтобы запомнить каждую черту. Каким бы ни был его ответный взгляд.

[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA]

Отредактировано Dietlind von Gemmingen (2017-09-21 22:30:35)

+1

24

Геллерт не смотрит на неё: его взгляд устремлён вдаль поверх золотистой волны её волос. Он просто сверлит стену взглядом, в котором - отражение отчаяния далёких дней.
Он снова ощущает одиночество и безысходность, холод от каменных стен. Его снова заперли в каменном мешке, в тюрьме, в пещере - где угодно, где он проживал день за другим не в силах выбраться.
Геллерт молчит. Что он может сказать Дитлинд? Что, если бы знал о готовящемся бракосочетании, то пришёл и спас бы её от ненавистного брака, а её семью - от разорения? Или что вломился бы на церемонию и похитил её? Она бы не пошла с ним. Он бы не пришёл. Он бы не спас её семью от разорения. У него не было денег, у него вообще ничего не было. Теперь он обрёл могущество, дарованное самой Смертью. Возможно, это и правда всего лишь изобретение братьев Певереллов, но Бузинная палочка - самое мощное волшебное оружие в мире. Прикасаясь к её тёплой древесине, покрытой узлами и впадинками, рытвинами и царапинами,отполированной до бархатистости пальцами сотен владельцев, Геллерт действительно ощущал как могущественная магия течет по его жилам из палочки внутрь его сущности. Медленно он обретал огромную силу,  с каждым новым заклинанием и боем - опыт. Иногда ему казалось, что его человеческое тело не способно вместить всю эту силу. Но магия не могла сделать много. Чтобы Дитлинд захотела уйти с ним. Он мог убить её мужа, но Дитта должна была захотеть этого сама.
Со всей своей силой он не мог ничего дать ей, ничего сделать для неё ни тогда, ни сейчас.
От этой мысли становилось тошно.
Её едва не выдали за Крама. В итоге выдали за Геммингена.
Крам или этот паук Гемминген - что хуже? Наверное, любого человека на месте её мужа, он был тихо возненавидел.
-- До недавно времени мне было бесполезно писать. Сова вряд ли нашла бы меня. И у писем был риск попасть не в те руки, - буднично произнес он.
Ему хотелось, чтобы она написала тогда, когда он был один и отчаивался. Но её письмо о замужестве пришлось бы как кинжал в сердце.
По его венам течет горечь, обжигающе-пряная и болезненная. Ему хочется, чтобы все вокруг исчезли:танцующие пары, эти маглы за столиками, официанты, музыканты. Зал огромен, но его стены давят на него.
Рука Гриндевальда отнимается от талии Дитлинд и скользит за полу одежды. Он сжимает волшебную палочку.
В воздухе повисает низкая надрывная нота, но некому её продолжить. Зал пуст, только двое остались на паркете. Один Мерлин знает куда попали все эти люди. Геллерт ещё не умеет отслеживать перемещение такого большого количества людей. Он не думает об их судьбе, вряд ли она интересует и Дитлинд. Живы они или нет - они сгинули только ради одного мгновения.
Чтобы Геллерт и Дитлинд просто остались одни. Только мгновение тянется волна звука. Геллерт наклоняется к ней и касается её губ своими. Только на мгновение.
-- Тебе пора домой. Я сделаю портал,- произносит он.
Им нужно покинуть зал. Такое колдовство в центре магловского города не может остаться незамеченным.
Гииндеваль отрезает латунную пуговицу от своего пиджака и превращает её в портал, ведущий на задворки сада Гемммнгена.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2sxMZ.png[/AVA]

Отредактировано Gellert Grindelwald (2017-11-15 01:35:07)

+1

25

Когда он говорит, глядя куда-то поверх её светловолосой головы, она не отрывает от него глаз. Она смотрит жадно, следя за тем, как двигаются его тонкие губы, как опускаются и поднимаются веки поверх льдистых печальных глаз. Она видит, что на их поверхности – холод и лёд. Но отчего-то знает, что на глубине этой морозной бездны всё совсем по-другому. Когда-то Сванхильд рассказывала ей, что Геллерт пропал без вести и от него отрёкся его отец. Всеми силами Дитлинд не хотела показывать, насколько страшно ей было от этих слов. Отчего-то она знала, что Геллерт перенёс что-то ужасное, что-то очень тяжёлое. Она всегда знала, что ему нелегко. Даже в юности, в школе. Он всегда был немножечко другим – более взрослым, уже успевшим пережить то, чему, порой, не знают цену даже старики. И сейчас, в его словах, она замечала, как тени её страхов обрели плоть и стали реальностью – чудовищными отражениями кошмаров, в которых он чуть не погиб, чуть не был убит, чуть было не был сломлен. Сердце болезненно сжалось, абсолютно уверенное в правдивости своей догадки, и Дитлинд стиснула в кулаках лацканы его мантии, ещё сильнее прижимаясь к Геллерту. Она не знала, что сказать, не знала, что сделать. Она не знала, как помочь ему. А разве она могла? Даже если бы сейчас в её жизни не было мужа и сына – чем она могла бы помочь ему? Кажется, она ничего о нём не знает, откуда он пришёл, куда идёт. Она лишь видит, насколько взлетело ввысь его мастерство – она помнит его обещание, данное в стенах Дурмстранга. Но что на самом деле стоит за этими словами, кроме обиды и гнева? Во что они перевоплотились?
И в этот момент Геллерт, словно услышав её мысли, поднимает свою палочку и заставляет всё помещение вокруг них опустеть. Абсолютно все люди, кроме ведьмы и мага, исчезли, словно и не было. Фрау Гемминген в изумлении оглянулась. Руки ещё сжимали в кулаках чёрную ткань, когда она поняла: они совершенно одни. Всего лишь одним взмахом палочки, одной силой его мысли. Дитлинд вновь посмотрела в лицо Геллерта. Она знала, что ей надо уйти, знала с самого начала, но всё равно не услышала, когда он произнёс это. Он поцеловал её, так бережно и в то же время обречённо, что, вместе с жаром вдруг заколотившегося сердца, от боли сжалась её душа. Она останавливает его руку, уже держащую их обратный билет. Она не смотрит на проклятый портал, ей наплевать, что произойдёт в следующую минуту, даже если сейчас сюда ворвётся взвод немецкого Аврората. Выпуская его мантию, она бережно прикасается ладонями к его лицу. Тонкие пальцы скользят по бледной коже, нежно лаская, и в то же время почти невесомо, будто образ Гриндевальда был иллюзорен и может испарится.
Прикосновения крепнут, Дитлинд привлекает Геллерта к себе и целует. Один долгий, безумный поцелуй. Тот, который она подарила бы ему, если бы он оказался в саду её отчего дома. Тот, которым она целовала бы его, если бы он похитил её прямо из-под венца. Долгий, надрывный и жадный поцелуй. Тот, в котором жила её тоска по нему, Геллерту Гриндевальду, её печаль, её страх и её одиночество. Её самый искренний, самый настоящий, самый… любящий. Поцелуй их общей безвыходности и сумасшедшего желания отрицать это. Её руки обвились вокруг его шеи, она прижалась к нему всем своим телом, позабыв обо всём. Она целовала его так, как никогда не целовала своего мужа и никогда не поцелует никого другого. Она целовала ненасытно, открывая все свои чувства, мысли, которые не могли быть сказанными. Целовала не в последний раз – целовала, не желая отдавать.
Портал сработал и Дитлинд оторвалась от сладких губ Гриндевальда лишь тогда, когда рассеялась магия. Где-то там, в сердце сада, была её изуродованная тёмной магией оранжерея, и уже сновали слуги. Наверняка, кто-то доложит Густаву и тот вернётся с работы, чтобы найти её. Ей пора. Или Геллерту. Но её тонкие пальцы ещё держатся за его шею, ещё не хотят отпускать его. Его лицо ещё совсем близко, и она не хочет отстранятся. Дыхание вырывается из разомкнутых губ, но она не может произнести ни одного слова. Они не нужны им. Она так хочет, чтобы он услышал и понял их без единого звука.
Вернись ко мне снова. Приди ещё хоть раз. Я не отпускаю тебя ещё. Я ещё не могу…
Где-то позади послышались чужие голоса.

[AVA]http://funkyimg.com/i/2v9aN.jpg[/AVA]

+1