АДМИНИСТРАЦИЯ
Добро пожаловать в Deadlywand!
Геллерт Гриндевальд сжигает Хогвартс и подчиняет представителей Министерства, а Ньютон Скамандер отправлен в Азкабан по обвинению в его злодеяниях. Пока Хогвартс не восстановлен, студенты отправлены в иностранные школы, а их родители оказываются втянуты в постепенно набирающую обороты Революцию.
Когда Война стучит в твои двери, какую сторону выберешь ты?

Fantastic Beasts: Sturm und Drang

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Fantastic Beasts: Sturm und Drang » Архив отыгранных квестов » На глубине дождя


На глубине дождя

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

~   НА ГЛУБИНЕ ДОЖДЯ   ~
http://funkyimg.com/i/2kZaL.png
https://68.media.tumblr.com/46b6d267951e207af5d7d1f088260547/tumblr_ohaygktnYI1tajmxho5_250.gifhttps://68.media.tumblr.com/1210ae3d06cdbd100e2af7926b5e958e/tumblr_ohaygktnYI1tajmxho2_250.gif
http://funkyimg.com/i/2kZaH.png
Gellert Grindelwald & Albus Dumbledore
10 мая 1927 года ♦ заброшенный дом в окрестностях графства Суррей

Это момент схождения Парада Планет, это роковой перелом Судьбы - это Точка Невозврата. Тот самый день, когда ты снова встретишься лицом к лицу с человеком, о котором думал двадцать шесть лет собственной жизни.

+1

2

"Билет в один конец", что достался Альбусу Дамблдору 9 мая, вёл вовсе не в приёмную ясновидящей мадам Ваблатски, как гласила надпись на нём, а в одно из заброшенных маленьких поместий недалеко от Лондона, в Суррее. Ещё одна маленькая ложь от Геллерта Гриндевальда Альбусу Дамблдору.
Десять лет назад глава магловской семьи, жившей здесь, погиб в Европе, и с той поры в дом пришли смерть и запустение. За последуюшие десять лет семейство разорилось совершенно и медленно погибло. Редко протапливаемый дом с протекающей крышей стал покрываться плесенью и разрушаться. Покупателей на него не нашлось, а земля, на которой он стоял, ещё не успела понадобиться коммерсантам или промышленникам, чтобы построить здесь очередной конвейер или фабрику. Дом остался никому не нужен и забыт.
Готовясь к встрече заклятого друга, Гриндевальд наложил на него чары ненаносимости и закрыл большую гостиную на первом этаже при помощи Claudere claustrum. На территорию вокруг дома были наложены антимагловские чары. Что он мог ещё сделать, чтобы этот дом не напоминал им их бывшую дружбу: резко брошенную и разрушенную временем и обстоятельствами? Убрать паутину и грязь из углов? Разжечь камин? Сотворить пару кресел и столик с заготовленным чаем и печеньем (совсем как у Батильды)? Поставить бутылку медовухи или вина, наверное, было бы более уместно. Но кто вообще примет такую чашу из рук своего врага? Ничего из этого Геллерт не сделал, только разжег камин при помощи магии, почувствовав, что у него мёрзнут руки, как бывало зимой среди каменных стен Дурмстранга, несмотря на то, что был британский май.
За окном, почти как море, бьющееся о скалы, шумел дождь, густой и сильный, серый, немного душный. Если бы возле дома показался человек, его можно было бы разглядеть только шагов с двадцати. Весь остальной мир чуть дальше сливался в серую массу, смытый водой, как краска с холста.
Геллерт подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу, треснувшему, но ещё держащемуся в раме, и простоял так несколько минут, слыша только треск огня в камине и тиканье карманных часов, которые держал в руке.

- Ты действительно готов? - спросила его Кассандра вчера. - Ты знаешь, что хочешь ему сказать?
- Нет, - ответил он, и это был ответ на оба вопроса.

Действительно, что он может сказать Альбусу? Что ему жаль? Что он не виноват в смерти Арианы? Это оправдания, которые не будут выглядеть правдивыми. Альбус прекрасно знает кто он, и что он делал последние годы. Что он сделал.
Ему не за что оправдываться, особенно, перед Альбусом. Всё только ради общего блага. Не юный ли Дамблдор склонил его к этой мысли много лет назад? Тогда, когда был сам полон юношеской страсти, авантюризма, того внутреннего огня, который горел и в Геллерте, и не погас до сих пор.
Кто ты теперь, Альбус? Наверное, начинать стоило с этого вопроса. Разве можно остаться прежним через 27 лет? Любая река, любая скала и дерево изменятся хоть немного, что уж говорить о человеке. Кто ты? Профессор Хогвартса, умный волшебник, двигающий вперёд современную трансфигурацию, любитель комфорта и джаза, любимец дам, мечтающий о своей семье и жене, готовящей штрудель на десерт? Негусто для того, кто в 19 лет был способен и готов править миром.
Кто теперь ты, Геллерт? Владелец Бузинной палочки, ищущий Дары Смерти, сильный тёмный маг, смутьян и преступник, разыскиваемый почти на каждом континенте, надежда магического мира на господство над маглами, защитник интересов волшебников, великий маг. Он воплощает их юношеские мечты, только и всего. Вместе они бы уже добились чего хотели. Одному приходится возиться дольше, чем рассчитывал. Но ничего, это только вопрос времени...
Время тянется так мучительно медленно, и вместе с тем, так устрашающе быстро. Наверное, в загробном мире, где все существующие демоны терзают твою душу, оно такое же. Гриндевальд дышит на стекло, чтобы оно запотело и рисует символ Даров. Забавно, что он останется тут. Через минуту стекло высохнет, и никто никогда не увидит его. Как по-мальчишечьи. Он и правда одной сотой частью своей души так и остался мальчишкой. Глупо отрицать.
Минутная стрелка его карманных часов неумолимо движется к без пяти семнадцать, подгоняемая более быстрой и порывистой - секундной. На какое-то мгновение Геллерту кажется, что это бред. Он зря ждёт, Альбус не появится. Что страшнее: что он не придет или, что придёт? Об этом Геллерт не думал и не хочет думать.
Когда срабатывает портал, он видит Альбуса сперва в отражении в окне. Неясную фигуру на сером фоне, в которой угадываются знакомые черты. Неведомая ему сила под названием "человеческие чувства" дергает его пониже солнечного сплетения, словно крюком.
Геллерт резко оборачивается, чтобы столкнуться со своим боггартом в человеческом обличьи лицом к лицу. Он уже без того напряжённого выражения лица, с которым стоял перед окном последние четверть часа. Уже без выражения страха, промелькнувшего лишь на секунду. Улыбаясь беззаботно, как ни в чём не бывало. Словно не было никакой смерти Арианы, многих лет разлуки, ничего. Будто они расстались только вчера, и сейчас он очень рад видеть друга.
- Если вдруг захочешь убить меня, я тебя пойму, - он ухмыльнулся своей типичной торжествующей ухмылкой, как будто эта перспектива его только веселит. - Но сдаться не смогу.

+1

3

9 мая

Огромная сова рассекала воздушное пространство, величественно расправив большие мощные крылья. Зоркий взгляд чёрных глаз устремлён вперёд, зная, видя, и чувствуя свою цель. Ветер обтекает серую неясыть, подхватывая прозрачными руками-потоками, позволяя воспользоваться собой. Ио, заколдованная тварь, а может быть и сотканная из самой магии, мыслила, знала, ощущала – только не высказывалась словами. Вместо слов у птицы были свои собственные совиные повадки, которые понимал лишь её хозяин. Возможно, когда-то он сам вложил их в неё, позволяя магическим силам самостоятельно обрести свою личность внутри маленького живого существа. И ещё никому из его соратников или друзей никогда не приходила в голову мысль, сколько же лет эти таинственные энергии парят над землёй в облике Ио. Кажется, он и сам забыл это после того, как справил двухсот пятидесятилетие.
В поднебесье шумела надвигающаяся гроза, распалявшая саму себя, злясь на что-то или кого-то. Звёзды на ночном небе начали меркнуть под натиском тёмно-серого полога, не предвещавшего ничего хорошего. Раскатисто рыкнул гром, на горизонте мигнула молния. Ио справедливо решила сбавить высоту и почти камнем полетела вниз, крепко держа в клюве заветный пергамент.

О таких вещах писать мне больше некому, потому придётся взвалить этот груз на твои сильные плечи. Я ответил ему. Если когда-нибудь его сова будет вынуждена снова прилетать ко мне, то, верно, клюнет мне в голову, в отместку. Я хочу, чтобы ты понимал: иначе я не смог. Одно дело столько лет пытаться написать самому и совсем другое, когда первый шаг за ним. Наверняка, ты понимаешь больше меня, как, в общем-то, и всегда. И всё же это моё решение. Если я этого не сделаю, если не увижу его, это будет ошибкой. Это ведь неизбежно, правда? Может быть, если я сделаю это сейчас, у меня будет больше шансов?
… Знаешь, я почти вижу скептицизм в твоих глазах, когда ты это читаешь. Но мне иначе нельзя. Мне платить по счетам. Хотя я перестану тебя утомлять своими рассуждениями. Я пишу не для этого.
Я знаю, что скорее всего порт-ключ приведёт меня совсем не в гадательный салон. Я знаю, что это может быть билет в один конец, где меня будет ждать не только он, но и ещё десяток его людей вместе с десятком наложенных им заклятий. Я помню, кто он теперь. И всё же у меня есть шанс, пусть, может быть, и небольшой. Я хочу верить, что эта встреча только между мной и ним. И от этого момента ты – единственный человек, кто будет об этом знать. Не хочу подвергать опасности других; в случае, если ситуация выйдет из-под моего контроля, они ничего не смогут предпринять против него.
Я не знаю, куда именно иду, и, если честно, не уверен вернусь ли. Но, наверное, это и называют судьбой.

Альбус


10 мая, после полудня

Неясно, откуда пришла эта злополучная гроза, но, начавшись ещё ночью, она никак не унималась, порой лишь сбавляя обороты. Неясыть Ио всегда славилась своей выносливостью, потому даже проливной дождь не мог её остановить: защитная магия, окутывавшая обратное послание, которое она вновь крепко стискивала в своём изогнутом клюве, распространялась и на оперение, в особенности на глаза. Огромные крылья разрезали не только встречный ветер, но и водяные потоки; сова стоически преодолевала немалые расстояния за столько короткий срок. Ещё одна её особенность.
Она знала, к какому окну следует подлететь, чтобы ей немедленно открыли, и лишь после этого намеревалась полакомиться угощением в совятне.
Так и получилось.
Последние ученики на сегодня закрыли за собой двери лекционной и Альбус, краем уха расслышав стук в одно из окон, бегом достиг собственного кабинета, и открыл окно, чтобы запустить птицу. Но та, с совершенно деловым видом (что, надо сказать, было очень свойственно её владельцу), передала ему письмо и тут же улетела сквозь бурю к одной из башен Хогвартса. Альбус проводил её взглядом, глядя за разбушевавшуюся стихию; очень быстро Ио слилась с цветом дождя и неба.

Альбус, как твой друг я, конечно же, скажу тебе не ходить. Именно как друг я знаю о твоих чувствах, и да, действительно понимаю больше твоего, но всё же должен напомнить тебе (даже если ты напоминал себе сам – с чужих слов всегда действеннее), что между вами теперь лежит не только трагическая смерть твоей сестры, но и почти двадцать семь лет порознь. А это целая жизнь, Альбус. Я не люблю фраз вроде «поверь моему опыту», но поверь моему опыту: глупы те, кто говорят, что люди не меняются. И под этими словами сейчас я, к сожалению, не подразумеваю положительных изменений. Герр Гриндевальд могущественен, хотя бы потому, что я говорю об этом. И, возможно, от человека, который тебе дорог, которого ты сейчас вспоминаешь и о котором думаешь, уже ничего не осталось. За такое глупо отдавать свою жизнь.
Впрочем, я знаю, что не смогу тебя остановить. В том, что тебе придётся это сделать, ты так же прав. Но будь предельно осторожен. К сожалению, те, кого, ты хочешь оградить от опасности, уже вовлечены в неё. Просто потому, что это – война.

Ник


Сердце ускоряло свой ход. Он стоял у окна и не мог оторвать глаз от грозы. Для него дождь давно стал особенным символом: те два дня, два самых страшных дня во всей его жизни – когда погибла Ари, когда он сам хоронил её – тоже сопровождались дождём. Почти таким же проливным, как этот, сквозь который он не видит даже противоположной части замка. Значит ли это, что сегодня с ним случится нечто ещё более ужасное, чем тогда?
Альбус нахмурился. В груди, в месте солнечного сплетения, трепетало волнение, и, одновременно, что-то так и тянуло, цеплялось за душу. Время неумолимо приближало четыре часа и пятьдесят пять минут по полудни, когда порт-ключ, сейчас лежащий в мешочке посреди стола, начнёт свою активность. Кратковременная магия. Всего лишь десять минут на принятие решения. Что ж, когда дело касалось чего-то архиважного, Геллерт никогда не умел ждать. Значит, встреча так важна для него? Значит…
Да к дракклам! Ничего это не значит! Ник прав, он понятия не имеет, в какого человека превратился тот светловолосый юноша, с которым он познакомился знойным летним днём. Он ничего не знает! Кроме газетных сводок о преступлениях, взрывах и смертях.
И… и кажется того светловолосого юношу он тоже не знал. Геллерт просто ушёл тогда. Просто исчез. Будто ничего не было, не существовало целого года их жизни. Так просто его вычеркнул. Вот, отчего Альбус не искал встречи и сжигал собственные письма: в конечном итоге так страшно узнать, что человек, который был так дорог, отвернулся от тебя в тот же самый момент, когда понял, что ты больше не принесёшь пользы. Или признать – не важно. Страшно, потому что тогда всё, что по-твоему соединяло вас, совершенно обессмыслится. Окажется, что ты был глупцом, не разглядевшим опасность, гордецом, решившим, что можешь вершить чужие судьбы. И за всё это расплатилась жизнью твоя сестра…
Альбус тяжело опустился на стул, отвалившись на спинку, и закрыл лицо руками. Когда боишься поверить во что-то, ты заменяешь в своей голове настоящую правду, оставляя вместо неё то нечто иллюзорное, с которым тебе жить будет легче. Как тогда, когда он решил, что Геллерт лишь испугался. С годами «легче» лишь укрепляется, становится толще, материальнее и как будто правдивее. Так, что, кажется, ты и сам готов в него до конца поверить. Но потом вселенная меняет расстановку фигур, а ты получаешь лишь новую ситуацию, новый расклад – видишь жизнь с другой стороны; и себя, со спины. Как сейчас.
Альбус опустил руки. Дождь шумел за окном, колотя в стекло и карнизы. В ответ ему в кабинете потрескивал камин. До заката ещё несколько часов, но плотный полог грозовых туч уже сумел погрузить в сумерки все близлежащие окрестности. Время неумолимо шагало к намеченной Геллертом цели, не замечая переживаний и метаний Альбуса. Потому последний, поднявшись, взял присланный «билет», вложил палочку во внутренний крепёж на руке, и накинул дорожную мантию.
Нужно лишь добраться до ворот Хогвартса, за которыми перестанет действовать защитное поле. Магический прозрачный зонт парил над ним, пока Дамблдор шёл прочь от замка сквозь огромные тени столетних елей. Никто из преподавателей не заметил его ухода. Главное, не заметила Мина, ведь она увидела бы другие огни в его глазах. А он ничего не смог бы ей объяснить.
У самых ворот никого не оказалось. Альбус остановился, замирая перед мокрыми стальными прутьями. Достал небольшие карманные часы, принадлежавшие когда-то его отцу. Часы давали ему запасом ещё несколько минут. Убрав их обратно, Альбус снял капюшон и заклятье зонта. Плотный дождевой поток, состоящий из крупных ледяных капель, тут же обрушился на рыжеволосую голову, проникая за шиворот, мгновенно пропитывая ткань мантии, а вместе с ней и всего прочего. Альбус порывисто вздохнул от взбудораживающего холода, чувствуя, как вода стекает по лицу, и дальше по шее. Тогда, двадцать шесть лет назад, он не защищался магией от дождя. Не будет и сейчас.
Расстегнув крепёж мантии, скинул её на землю и одним ловким пассом трансфигурировал в небольшой камень. Дождь немедленно впился в рубаху, жилет и брюки, словно даже видеть не хотел ничего сухого. Альбус отёр рукой мокрое лицо и достал из кармана мешочек с порт-ключом. Время перевалило за намеченный старым другом барьер и теперь шло только убыль. Открыв мешочек, Дамблдор запустил внутрь руку и крепко сжал артефакт мокрой ладонью.
Перемещение закончилось теплом: тёплый сухой воздух коснулся мокрых щёк, как только он материализовался. Моргнув несколько раз, Альбус взглянул на окружающее его пространство и почти сразу увидел фигуру, стоящую у окна. Высокий мужчина со светлыми волосами. Уже совсем не юноша с немного хрупкой внешностью, кроме жадно горящих глаз. Альбус вдохнул, а выдохнуть так и не смог, глядя в чужую спину. Конечно же это Геллерт, сомнений не может быть.
Сердце болезненно сжалось, к горлу подступил горький ком. Альбус нерешительно дышит через рот, когда Геллерт оборачивается к нему и встречает с прежней улыбкой. От этого становится только больнее, тоскливее. И, кажется, эта тоска отражается на его лице. Наверное, он ожидал чего угодно, но только не этой улыбки. Как будто жива Ариана, а они расстались только вчера. Его слова Альбус не нарочно пропускает мимо ушей. Геллерт так изменился. А улыбка, этот задор так и остались прежними. В обрамлении светлых волос и с льдистыми глазами, похожими на ту лазурь, которая светится болью в огненных отблесках горящего между ними камина.
И вдруг Альбус улыбается. Вдыхает неровно, набирая в лёгкие побольше воздуха, чтобы угомонить эмоции, и почти смеётся.
- Знаешь, - хриплый, предательски дрогнувший голос, - этот момент я репетировал сегодня раз десять. Или десять раз по десять, - пожал плечами, снова усмехнулся, и всё с той же улыбкой: - Всё напрасно.
Сердце бешено бьёт изнутри, все попытки выровнять дыхание, успокоится, не помогают. Как будто двадцать шесть лет только что изъяли из его жизни, и он снова тот двадцатилетний юнец, разом лишившийся всего, что имел.
Альбус не может оторвать от него глаз, хочет сделать шаг навстречу, но ноги вросли в деревянный пол. С медно-рыжих волос стекает по щекам вода.
- Геллерт… - почти шёпотом.

+1

4

За окном дождь, но то, что Альбус до нитки промок, для Гриндевальда неожиданно. Волшебник он или где? Где его мантия? О, как это в его стиле - причинить себе физические неудобства, чтобы... А зачем? По рассеянности? Чтобы забыть о волнении? Чтобы искупить этим какую-нибудь очередную надуманную чушь, которой он себя терзает?
Гриндевальд сжимает кулак - стискивает часы, что всё ещё в его ладони, крышка захлопывается с тихим щелчком. Он бездумно убирает их во внутренний карман, где лежит записка от Альбуса.
С профессора трансфигурации уже натекла на пол порядочная лужа. Альбус кажется Гриндевальду выглядящим... немного жалко. Как рыжеухий пёс, выброшенный на улицу в дождь жестоким хозяином.
Геллерт слышит, как голос Альбуса дрожит, и на секунду ему кажется, что, это слезы текут у того по лицу, а не струйки воды с волос. Нет. Ну конечно, нет. Они же не сопливые подростки.
"...этот момент я репетировал сегодня раз десять. Или десять раз по десять..."
Пока Альбус говорит, улыбка Геллерта медленно вянет, преобразуясь в натянутую, почти сардоническую.
- Только сегодня? - он наигранно-удивлённо приподнимает брови, снова заставляет себя весело усмехнуться, шутя.
Звук его имени из уст Альбуса такой тихий, шелестящий, почти неразличимый из-за шума за окном.
Всё это пустое. Никакие шутки, улыбки, деланная веселость - не смогут сделать атмосферу тут непринуждённой. Когда-то им было интересно, весело и спокойно друг с другом. Когда-то они могли понимать друг друга без слов. Обменявшись быстрым взглядом, заметив жест или дрогнувший уголок губ другого. Когда-то.
О чём Альбус думает сейчас? Ни в его глазах, ни в лице Гриндевальд не заметил ярости или жажды мести. Он печалится? Грустит? Ему страшно?
- Ты боишься? - вполне резонный вопрос.
Гриндевальд не добавляет "меня", но разве это не понятно и так? Быть в одной комнате с Геллертом Гриндевальдом - это опасно не намного меньше, чем войти безоружным в клетку с драконом. Разве кому-то ещё было под силу подмять под себя МАКУСА и почти разжечь магическо-магловскую войну в США? Да американцы, как трусливые крысы, прятались веками, никому не снилась их маскировка. И их страх быть замеченными. Одно нападение кучки маглов, немного жертв - и на века волшебники ввергнуты в страх. Говорят, что маглы боятся всего волшебного. Ерунда. Волшебники боятся магловского куда сильнее.
Как лютовала Пиквери, вспомнить смешно. Хотела допрашивать его лично. Может, думала, что сможет сама подвергнуть Гриндевальда пыткам? Как же она, наверное, трясётся за свою жизнь сейчас. Но она ему не интересна, даже тратить своё время, чтобы убивать её - жалко.
Газеты не написали и десятой доли всей правды под влиянием Пиквери. Лживые твари. Гриндевальд с какой-то стати напал на МАКУСА, чтобы разжечь войну с маглами. Люди действительно думают, что у него нет мозгов? Что из этого знает Альбус? Только ли то, что пишут в газетах? Или часть правды ему тоже известна?
- Можешь спросить или сказать, что пожелаешь. И я выслушаю, и отвечу. Правду... Ну. Решайся! Президентша Пиквери сожрала бы свой парадный тюрбан за такую возможность, - Гриндевальд разводит руками и мягко посмеивается на низких нотах.
Ему безумно хочется, чтобы этот застывший мокрый истукан по имени Альбус Персиваль-и-прочее Дамблдор наконец сделал хоть что-то. Хоть бы и закричал, швырнул бы чем-нибудь об пол, выхватил свою палочку и попытался напасть на него - что угодно.
- Что угодно, Альбус, - почти шепотом добавляет он.

+1

5

На мгновение ему показалось, что всё это просто не может быть правдой. Он ведь уже привык быть один. Он привык, что те, с кем он хотел бы быть рядом, не могут дать ему этого. По разным причинам. Элизабет – потому что мертва, Мина – потому что принадлежит другому; Аберфорт – потому что ушёл и, видимо, больше не хочет знать старшего брата, а Геллерт…
Геллерт стоит здесь. После стольких лет, первый и единственный. Как будто это просто сон, как будто он, Альбус, бредит и только хочет, чтобы происходящее действительно происходило. Даже добровольно оказаться под дождём было отчасти ради того, чтобы проснуться, и начать различать реальности. Но это оказалось сложнее, чем он думал. Неужели, на самом деле он ничего не пережил? Неужели, двадцати с лишним лет недостаточно? А, может быть, ничего и не происходит: не затягиваются раны, не стираются воспоминания – всё просто откладывается с соседний ящик в голове, уступая место ежедневным мелочным проблемам, наслаивающейся суетности и прочей ерунде. Но, стоит лишь протянуть руки к этому ящику, встряхнуть его как следует, как его содержимое снова заполняет собой всё пространство, совсем не утратив своих красок.
И сейчас это был тот самый момент. Кажется, всё так сложно: годы, неразрешённые вопросы. И в то же время так просто: вот он, кого ты так долго ждал, стоит, протяни только руку. Первые слова Геллерта доходят до рассудка со значительным опозданием, и Альбус вдруг начинает понимать, о чём он сказал. Но… нет-нет, всё не так. Убить? Сдаться?
- Ты боишься?
Такого вопроса Альбус не ожидает, и смотрит на Геллерта с каким-то смешанным, но искренним удивлением – не потому, что Геллерт застал его врасплох, а потому что, сказав это, озвучил то, что вертелось внутри, не только мыслями, но и ощущениями. Это так похоже на старого друга: он всегда точно чувствовал, всегда знал, понимал, и потому не требовались слова. Аберфорт часто обвинял старшего брата в лживости, но Альбус не лгал – ему просто всегда было сложно сказать то, что он на самом деле чувствовал, объяснить это. Сложно быть откровенным до конца и выдать самое живое, незащищённое. Но не с Геллертом. С ним было спокойно, всегда спокойно. Будто в идеальном равновесии, в самом сердце золотого сечения.
До того, рокового дня.
- Тебя? – он спрашивает это как-то легко и просто, будто изначальная тема совершенно обыкновенная, будто случайно озвучил свои мысли. Ну, конечно же, Альбус! Перед тобой ведь самый опасный преступник твоего времени, революционер, террорист. – Нет, - отвечает почти сразу же, мягко, отрицательно мотнув головой. – Только волнуюсь вот, как дурак, - искренне так же, как и вопрос о страхе, с усмешкой над самим собой, - что ты итак заметил. Да, - взгляд вниз, в сторону, - заметил.
Альбус переступает с ноги на ногу. Ступор отпускает, и, назвав себя самого дураком, на каких-то несколько мгновений он чувствует себя очень глупо. Еле заметное движение правой кистью и из потайного крепежа под рукавом в ладонь выскальзывает палочка. Быстрый короткий пасс, и лёгкий порыв магии тут же приводит его в порядок, высушивая волосы, одежду, лицо и руки, и всю ту воду, которая была вокруг. Альбус снова поднимает глаза на Геллерта.
- Что угодно, Альбус, - звучит голос Гриндевальда и Дамблдор зачем-то кивает. Вроде как понял задание.
Всполохи огня в камине переливаются в медно-рыжих кудрях. Он расстёгивает верхнюю пуговицу рубахи, чтобы проще дышалось. Взгляд снова скользит в сторону, улыбка на тонких губах осталась чисто символическая.
- А это не гадательный салон, - произносит он в шутку, принявшись оглядывать окружающее пространство. – Или у мадам Ваблатски совсем скверно идут дела.
Он собирается сделать пару шагов в сторону камина, чтобы погреться у огня, но у камина нет никаких ответов и никаких подсказок. Да и зачем они ему? Он ведь знает их, верно? Комната абсолютно пуста, и на оставшихся поверхностях лежит отпечаток заброшенности. Альбус молчит несколько растянувшихся секунд, стоя к Геллерту спиной. Палочка крепко сжата в правой руке, но рука опущена. Огонь пульсирует, превращаясь в странные отражения в его лазурных глазах.
Он оборачивается, вдруг поняв, что пауза немного затянулась, и заглядывает в самые льдистые глаза. В его собственных вдруг какая-то тихая радость при виде Геллерта, будто ещё одна попытка открыться. Против уже въевшейся под кожу привычки прятать всё внутри себя.
- Кстати, не только сегодня, - выпаливает Альбус, мягко улыбаясь, и уточняет: - о тебе думал.
А потом он разворачивается к Геллерту лицом, и огненные всполохи играют тенями, обволакивая светом потемневший силуэт, воспламеняя медные волосы. Улыбка меркнет, и Альбус, зная вопрос, который хочет задать, словно ищет заранее ответ в льдистых глазах. Он не видел этих глаз тогда, внутри полуразрушенного обскуром дома, когда оба выбирались из-под завалов разбитой в щепки мебели. Не видел вот так, лицом к лицу, не разобрал во тьме и тенях. Но видел теперь, и потому на мгновение подумал, что, не спрашивая, поймёт. Но чуда не случилось.
- Почему ты исчез? – произносит он и теперь на лице остаётся одна тихая печаль. Его голос звучит твёрже и это удивительно даже для него самого. Ведь, казалось, именно об этом он спросить не сможет, хотя именно это когда-то просто сводило с ума. – Почему ты сбежал? Я искал тебя в тот день, - он совсем не обвиняет, на это нет и намёка; он уверяет себя, что готов даже к самому жестокому ответу. – Ты был так нужен мне, - добавляет почти шёпотом, и эти слова больно впиваются в собственное сердце. Из-за этого Альбус чуть хмурится, но в глазах всё ещё искренняя надежда услышать правду, которую пообещал Геллерт. Любую, но только правду. Чтобы больше никаких вопросов, никаких метаний загнанного зверя. – Ты говорил, что Дары дадут нам власть над Смертью. Так почему… почему ты бросил меня наедине с ней?

+1

6

Альбус говорит, что волнуется, но кажется очень спокойным, отмечает про себя Геллерт.
"А это не гадательный салон. Или у мадам Ваблатски совсем скверно идут дела." - Альбус пытается пошутить?
- Ты очень наблюдателен, - Гриндевальд хохочет. - Это не гадательный салон. Мы в Суррее. Заброшенный магловский дом. Тут никого нет, кроме нас. А гадательный салон - это просто ширма, чтобы у профессора трансфигурации было что ответить на вопрос, почему его не было в Хогвартсе этим вечером.
Маг терпеливо смотрит в спину другу, который греется у огня, собираясь с мыслями. По завершении этой сцены та самая рука с волшебной палочкой вполне может быть направлена в него.
Да, а вот приближается и драматическая часть сегодняшнего вечера. Конечно, Гриндевальд не мог не ждать, что Альбус спросит о том дне, когда погибла его сестра, и он сам покинул дом Дамблдоров и их жизнь навсегда.
Гриндвальд впервые за вечер жалеет, что не наколдовал пару стульев или кресел. Нет, всё к лучшему. Он не может устоять на месте, принимается мерять комнату шагами, не отрываясь глядя на Альбуса. Можно подумать, что он страшно нервничает. Не то, что Дамблдор, всегда спокоен и тих, как лёгкий морской бриз.
- Это ты, Альбус, - гриффиндорец. И твоё имя - отвага. Или как там у вас поётся? - несмотря на резкость жестов, голос Гриндевальда звучит размеренно. - А я нет... Я сорвался на твоего брата, Альбус. Применил Непростительное заклятие. Одного этого хватило бы тогда, чтобы отправить меня в тюрьму. Я ведь уже был отчислен из Дурмстранга за свои эксперименты с Тёмной магией, помнишь? А ты сам учил меня благоразумию.
Строки старой записки Альбуса вспыхивают у Гриндевальда перед глазами. Он смутно, но всё же помнит о чём там было. Глядя в глаза Альбусу, он читает её по памяти:
- "Мы должны взять власть в свои руки ради общего блага. Применять силу лишь в пределах необходимого, и не больше. В этом и была твоя главная ошибка в Дурмстранге."
Помнит ли сам Альбус? Не дожидаясь ни его ответа, ни его реакции, Гриндевальд продолжает:
- Я был просто самонадеянным юнцом, как и мы оба. Я бы попал в тюрьму навсегда. Аберфорт бы этого не оставил так просто. Он ненавидел меня. Он ревновал тебя ко мне. Потому что мы с тобой были как настоящие братья, а не вы с ним. Но он бы отправил меня в тюрьму с огромным удовольствием, а ты... ты ничего бы не смог сделать, Альбус. Признай это. Аберфорт сломал тебе нос на похоронах Арианы, и ты просто проглотил это, из-за чувства вины. Ведь твоя сестра... погибла. Это всё... Такое не прощают. Я бы не простил. Твой брат не простил, я уверен. И ты... Разве ты можешь? Вы не простили друг другу. Вы, родные братья. Но кто я такой, чтобы ждать чего-то подобного от тебя? Ждать прощения... - в ту секунду в его глазах Дамблдор может увидеть страдание.
Пусть Альбус считает его трусом, если хочет. Что было бы, останься он в Годриковой Впадине? Аберфорт добился бы его ареста, упёртый идиот. Говорили, его патронус - козёл? Баран бы подошёл ему больше. Альбус бы не смог повлиять на брата. Что бы он, Гриндевальд, имел тогда? Друга и... "уютную" камеру в тюрьме, которую будет созерцать до самой смерти? Да и долго бы у него был друг в таком случае? Кому интересны слабаки?
"Блистательный и гениальный, Альбус, ты бы пошёл вперёд, не оглядываясь на споткнувшихся и отставших, я уверен. Что и я сам сделал. Ведь мы были так похожи."
- Ты ведь и сам мог попасть в тюрьму. Или Аберфорт. Если её убило заклятие, - Геллерт выдерживает паузу. - Кого-то из вас... Ведь мы не знаем, кто именно виновен в смерти твоей сестры. Я, ты, Аберфорт... Она сама? - ещё одна пауза. - Я достаточно интересовался обскури за последние годы. Твоя сестра - одна из них, я уже не сомневаюсь в этом. Ты знаешь, сколько они живут? Лет десять-одиннадцать. Твоя сестра - очень сильная волшебница. Была. Если бы она поступила в Хогвартс, она бы стала почти такой же талантливой, как ты, Альбус. Но она не стала, потому что маглы растоптали её! - Гриндевальд повышал тон от фразы к фразе и его голос уже заполнял комнату без всякого "Sonorus", громкий и сильный, обрушивающийся из-под потолка на голову, как водопад - Они растоптали твою сестру, твоего отца и твою мать! Всю твою семью, Альбус! Из-за них умерла Ариана! Обскури не живут долгую и счастливую жизнь! Они погибают детьми! - Гриндевальд порывистым жестом отирает лицо ладонью. - Она бы всё равно погибла, понимаешь? - хрипло и тихо добавляет он. - Ты не виноват. Никто не виноват... Кроме тех маглов.
В комнате стало душно или это кажется? Повторяя жест Дамблдора, Гриндевальд расстёгивает пуговицу на вороте. Он прерывисто дышит, волосы на лбу у него взмокли.
- Ты остался тогда наедине со Смертью, Альб, - с усталым вздохом произнёс маг. - О, как тебе повезло, ведь больше Смерть тебе не встречалась за эти годы. Со мной она всегда рядом. Не могу сказать, что этот спутник приносит мне счастье. Но выбора у меня нет...

+1

7

«… Но это и к лучшему, ведь если бы тебя не исключили, мы бы с тобой не встретились.»
Он почти проговорил эти слова про себя, почти прошептал, но задержал на губах в последний момент. Они холодят всё внутри, эти слова, и обжигают. Лучше бы отпустить их, лучше пусть летят прочь... Но нет, это всё обман. Они вырезаны в его сердце, ножом по живой плоти. Они никогда не исчезнут, только будут ныть болью при каждом касании, кровоточить при каждом вдохе. Они не зарастут, не исцеляться.
Дождь стекает по стёклам обильными потоками, будто льётся не с неба, а откуда-то с крыши, из прорвавшей трубы. Хотя бы это отчистит заброшенный дом от грязи одиночества, от пыли оставленного на произвол судьбы. На растерзание семи ветрам. На глубине отчаяния. На глубине дождя.
Альбус стоит неподвижно, не отрывая от Геллерта глаз. Не произнося ни слова, никак не перебивая. Лазурными глазами широко, распахнуто, прямиком в льдистые, которые тают, кажется, разъеденные словами, срывающими с губ говорящего. И каждое это слово – в него, Дамблдора, в грудь пулемётной очередью, в сердце рикошетом из игл.
-  Я был просто самонадеянным юнцом, как и мы оба. Я бы попал в тюрьму навсегда. Аберфорт бы этого не оставил так просто. Он ненавидел меня. Он ревновал тебя ко мне. Потому что мы с тобой были как настоящие братья, а не вы с ним. Но он бы отправил меня в тюрьму с огромным удовольствием, а ты... ты ничего бы не смог сделать, Альбус. Признай это…
Связанные люди, скреплённые, сшитые невидимыми нитями. Почему так? Почему именно они? Кто делает этот выбор между такими разными и… такими одинаковыми? Одно зависит от другого. Ты не подходишь мне так же, как сильно мне нужен.
Связанные – это соединённые до конца. В каждом выдохе и вдохе, в каждом ударе сердца: один за мной, следующий – твой.
- Аберфорт сломал тебе нос на похоронах Арианы, и ты просто проглотил это, из-за чувства вины. Ведь твоя сестра... погибла. Это всё... Такое не прощают. Я бы не простил. Твой брат не простил, я уверен. И ты... Разве ты можешь? Вы не простили друг другу. Вы, родные братья. Но кто я такой, чтобы ждать чего-то подобного от тебя? Ждать прощения...
Боль от одних глаз к другим. Между связанными так всегда: она передаётся, вот так, через пространство. Впивается одновременно в двух разных людей. Альбус меняется в лице: чужая игла больно кольнула в груди. Ты был там? Ты… видел? Видел. Как мокрые ладони сжимают рукоять лопаты и вбрасывают клочки земли в могилу маленькой девочки. Как дождь беспощадно бьёт по спине, стекая с длинных волос, вперемешку со слезами и кровью, чтобы улететь на шесть футов вниз. Никакой магии. Магия убила маленькую Ариану и не ей, магии, было провожать её в последний путь. Он сделал это своими руками.
Понимая это, вдох застревает где-то в горле. Губы разомкнулись, чтобы сказать, произнести, но нет. Не перебьёт, не остановит. Не сейчас.
Пульс неровно. Удар, второй, и ещё два. Один за мной, следующий – твой.
- Ты ведь и сам мог попасть в тюрьму. Или Аберфорт. Если её убило заклятие, - смотреть в самые глаза, ждать, - Кого-то из вас... Ведь мы не знаем, кто именно виновен в смерти твоей сестры. Я, ты, Аберфорт... Она сама? – последнее слово повисает между ними и тут же растворяется в воздухе; им сложно дышать, этим словом, его больно вдыхать. Крепко зубы, чтобы вытерпеть, и ждать. Снова.
- Я достаточно интересовался обскури за последние годы. Твоя сестра - одна из них, я уже не сомневаюсь в этом. Ты знаешь, сколько они живут? Лет десять-одиннадцать. Твоя сестра - очень сильная волшебница. Была. Если бы она поступила в Хогвартс, она бы стала почти такой же талантливой, как ты, Альбус. Но она не стала, потому что маглы растоптали её!
Моргнуть, дольше, чем обычно; вдохнуть через силу. Стерпеть. Но смотреть на него. В распалённые льдистые глаза, слышать, как его крик звенит в ушах. Его слова горят раскалёнными углями и жгут. Но молчать. Молчать.
- Они растоптали твою сестру, твоего отца и твою мать! Всю твою семью, Альбус! Из-за них умерла Ариана! Обскури не живут долгую и счастливую жизнь! Они погибают детьми! Она бы всё равно погибла, понимаешь?Не надо. Не надо, хватит! Взгляд вниз, к дождевым теням, пляшущим разводами в свете одинокого камина.
- Ты не виноват…
Задержавшееся мгновение, удвоившаяся секунда, против всех законов вселенной. Взгляд обратно на него. Кажется, уставшего. Кажется, такого… как когда-то.
Никто не говорил мне этого, мой друг…
- Никто не виноват... Кроме тех маглов.
Палочка касается рукоятью основания правой кисти и снова исчезает в скрытом крепеже. Дождь шумит, заливаясь слезами или гневом. Будто он никогда и не кончался, с самого того дня. Двадцать шесть лет.
Замечать каждое движение, видеть тонкие запястья, отирающие лоб под светлыми волосами.
- Ты остался тогда наедине со Смертью, Альб. О, как тебе повезло, ведь больше Смерть тебе не встречалась за эти годы. Со мной она всегда рядом. Не могу сказать, что этот спутник приносит мне счастье. Но выбора у меня нет...
Альбус молча смотрит в лицо Геллерта. Связи между ними натягиваются, дрожа струнами, протянутыми между пространствами, сквозь расслоения метафизических параллелей. И снова слова растворяются в воздухе, чтобы навсегда впитаться под кожу.
К Геллерту не нужно делать шаг – теперь они стоят достаточно близко. Посреди заброшенного дома, в тепле одинокого огня. На глубине дождя.
Ты знаешь, я смотрю в глаза человека, которого создал. Я смотрю в лицо тому, которого подтолкнул, которого вдохновил, направил. Смотрю и знаю, что Господь не должен быть ко мне милосерден. Ты не прав, мой брат: виноват. И теперь вижу это сильнее, чем раньше. Если бы только тебе никогда не встречаться со мной. От самого начала.
А Смерть – о, Геллерт! – она осталась. Рядом с нами обоими.

Альбус вдохнул полной грудью и прерывисто выдохнул. Ты прочти по моим глазам о прогорклой печали, заскорузлой боли. Поднял руку, поднося к лицу Геллерта, и, бережно коснувшись одной-единственной пряди выбившихся светлых волос, убрал от льдистых глаз. Разгорячённый, взмокший из-за своей отчаянной исповеди. Альбус чувствует этот жар кончиками пальцев, задевая ими кожу. Рука опускается, ложась на плечо. Ему хотелось прикоснуться к старому другу с самого первого момента, как увидел. Чтобы ещё раз убедиться в правдивости. Две грани вселенной сходятся, будто ледники, налетевшие друг на друга, вонзившись и отрывая куски. Как отделить в своём сердце дорого человека от его поступков? Как примирить их? Как выбрать? Как смириться?
Пальцы Альбуса сжимают плечо друга внезапно сильнее. Чтобы притянуть к себе в одном порыве и обнять. Крепко, чувствуя чужое тепло. Чужое сердцебиение. Не ждать ничего в ответ, просто… обрести снова, увидеть, слышать голос. После всего. После смертей и страхов. Минуя всякую тьму, весь ужас, просто обнять. И пусть будет проклят весь остальной мир. Пусть будет проклят он сам, Альбус Дамблдор. Обнять так, словно бояться потерять; будто стараясь удержать на самом краю непоправимого. Закрыть глаза, зажмурить на мгновение, пока ослабнет боль оборвавшего в груди сердца, и снова услышать тишину.
Альбус отстраняется, ослабляя руки, но не опуская их. Вот он, твой Геллерт Гриндевальд. Ты спасёшь его от того, что сам сделал с ним?
- Прости меня… - еле слышно с бледных тонких губ.
Опустить руки, отпустить его. И отвернуться, чтобы не видел его глаз.
Три шага в сторону. Дом стал темнее и шире. Углы утопают во мраке, до которого не достигает свет огня.
- Я никогда не винил тебя в смерти Арианы, - так же хрипло, негромко. – Мне не за что тебя прощать. Только когда ты причинил боль Аберфорту, я испугался, потому что не узнал тебя. Испугался. Отважный. – ещё один выдох; только не смотреть ему в лицо. – А потом… десять лет я старался забыть тебя. Но не смог. Не смог даже память отдать. А после… боялся тебя найти, - попытался сглотнуть сухую слюну, усмехнулся. – Пытался писать тебе и сжигал каждое письмо. Пока не встретил Эржбету. Тебе идёт красный, - губы чуть тронула слабая улыбка, но тут же угасла; он повернул голову в сторону Геллерта, наконец, возвращая ему свой взгляд. – Я тоже винил их, магглов, в смерти отца, матери, Арианы. Мне всегда так было проще. Потому что, когда злишься, кажется, не так больно, - он попытался нахмуриться, но что-то блеснуло в глазах, будто оборвалось, и дальше Альбус говорил так искренне, как делал это только раз в жизни: когда впервые рассказывал Геллерту страшную историю своей семьи. – На самом деле это ведь неправда. Они ведь были просто детьми. Я никогда не пытался узнать, кто они. Откуда взялись. Кто воспитал их такими жестокими, кто сделал это с ними? Этими тремя мальчишками. Дети, Геллерт, они не злые, - он почему-то улыбнулся, но улыбка вышла вымученной. – Но их можно такими сделать, - с каждым словом становилось лишь больнее, горечь беспощадно подкатывала к горлу, терзая изнутри; никогда раньше он не был так откровенен. – Эти дети, они не виноваты. А вот… мой отец, - Альбус мотнул головой, отвернувшись, поджал губы, - он убил их. Всех троих. Наказал. Персиваль Дамблдор – убийца детей. Так кто лучше: магглы, сделавшие своих детей настолько жестокими, или маг, поднявший руку на беззащитных? – он снова посмотрел на Геллерта; по щеке соскользнула одна слеза и исчезла. – Кто хуже, Геллерт?

+1

8

Прикосновение прохладных пальцев Альбуса к его коже похоже на охлаждающее дуновение ветерка.
Его объятья - как порыв тепла от очага в зимний день.
Его шёпот "Прости меня..." - словно глоток воды под палящим солнцем.
Нет, не так.
Случайное прикосновение пальцев Альбуса к его лицу - словно удар током.
Объятия - как ожог.
Его шёпот "Прости меня..." - как кнут.
Геллерт давно растерял всю свою сентиментальность. О, Мерлин. Бедный Дамблдор. Его душа, мягкая и нежная, как мясо устрицы, без панциря, нараспашку. Как всегда. Берегись, ты же опять будешь ранен, Альбус. Ничему не учит тебя жизнь.
"Кто хуже, Геллерт?" - по щеке Альбуса течёт одинокая, вырвавшаяся из-под контроля, слеза.
Гриндевальд понимает, что почти физически, как вампир крови, жаждет его слёз. Хочет, чтобы Дамблдор плакал. Рыдал, как в детстве, размазывая солёную воду по раскрасневшемуся лицу. Сам он уже так не может.
Геллерт приближается и осторожно проводит тыльной стороной руки по щеке Альбуса, вытирая мокрую дорожку от слезы. Затем пальцами берёт его за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза.
Нежное прикосновение. Ласковый взгляд. Безжалостный голос.
- Хуже - идиот. Который отказался от своих идей. Похоронил себя и свои таланты. Сдался.
Он всё крепче сжимает пальцы с каждой фразой. И резко разжимает их в конце, отпускает Альбуса. В несколько шагов пересекает комнату и оборачивается.
- Всё это чушь, Альбус. Ты заперся в своей школе и не видишь жизни. Ничего не видишь, кроме деточек и сказочек. А я видел многое. Я видел маглов, которые убивают нас и друг друга. Как насекомых травят. Они постоянно совершенствуются в изобретении орудий убийства. Они изобретут оружие, способное уничтожить весь мир, быстрее, чем ты станешь директором своей дурацкой школы!
"Спокойнее, Геллерт." Ещё можно решить всё прямо сегодня. Ещё есть надежда убедить его.
- Ты же читаешь газеты? Знаешь, что я был в Нью-Йорке в декабре прошлого года? О, конечно, газеты не написали правды, только то, что им велели. Хочешь знать, что я там делал на самом деле? Искал ребёнка. Такого же обскура, каким была твоя сестра. Знаешь, кто сделал его таким? Маглы, которым его отдали на воспитание. Он был из семьи волшебников, а магловская опекунша била его даже за мысль о волшебстве. И он чуть не разрушил Нью-Йорк своей силой. Не веришь, спроси у своего директора. Скамандера. Он видел эту разрушительную мощь своими глазами. МАКУСА убил этого ребёнка. Я пытался этому помешать.
Геллерт протягивает руку к Альбусу. Их разделяет всего несколько шагов. Но только одно рукопожатие - и можно переместиться прочь. К дракклам Хогвартс, к дракклам всё. Они будут вместе уже навсегда.
- Мы с тобой двадцать шесть лет назад решили, что должны делать РАДИ ОБЩЕГО БЛАГА. Ты решил, Альбус. Я выполняю. Так пойдём со мной. Закончим дело вместе. Найдём все Дары, вернём тебе твою сестру. У нас получится.
Их разделяли годы и тысячи километров. Их разделяло непонимание - расстояние, которое нельзя измерить словами. А теперь лишь жалкие несколько шагов.

+1

9

Когда собственные слова отзвучали в затемнённом пространстве, застревая в тишине, Альбус немного опомнился. Чувства, искренние, настоящие, трепетали внутри, и настырно возвращали в шкуру двадцатилетнего юнца. Две молчаливые секунды улетели в безмолвную пропасть, потерянную в льдистых глазах. Вдруг Альбус понял, что не знает, чего ждать. Тот, его Геллерт уже сделал бы что-то. Сказал бы. Не оставил наедине с демонами. Но нынешний молчал и, вглядываясь в его глаза, на мгновение Альбус готов был просить его ответить. Нет, только мгновение, только одна мысль, зацепившаяся где-то внутри и тут же сорвавшаяся в безвестность.
Геллерт делает несколько шагов к нему – планета запускается заново. Альбус поворачивается всем корпусом, но не отступает. Снова это ожидание, заполненное волнительным ритмом собственного пульса. Что он сделает? Что для него, самого опасного мага современности, искренности старого друга: значимость или один лишь отзвук? Отзвук голоса из прошлого, через которое уже перешагнул.
Кажется, здесь, сейчас всё будет ясно. Ещё мгновение, одно действие или слово, и Альбус всё поймёт: обрёл или… Боже, если Ты слышишь, только бы не «потерял». Позволь попытаться исправить. Позволь попытаться помочь ему.
Геллерт поднимает руку, касается его щеки, и сердце рыжеволосого мага застывает. Дышать еле заметно, и пристально смотреть ему в глаза. У него холодные руки, и от касаний его пальцев мурашки по спине, но Альбус не отрывает своего взгляда, стараясь найти ответ. От кого эта нежность, Геллерт? От друга, проявившего сострадание, или охотника, играющего с жертвой?
Геллерт сжимает его подбородок и Альбус слышит стук своего сердца в ушах.
- Хуже - идиот. Который отказался от своих идей. Похоронил себя и свои таланты. Сдался.
Спокойный ледяной голос, и прикосновение обретает жёсткость с каждым словом. Геллерт отпускает, резко убирает руку и отходит. Альбус молчит, не размыкая губ, не двигается и тяжело дышит. Унизительно. Словно он – мальчишка-глупец, которому только что указали на его место: где-то там, внизу, на коленях, пока не дорастёт.
Каждое последующее слово – почти пощёчина: дурак, тряпка. Лучше бы Геллерт действительно ударил, а не смеялся. Альбус внимательно следит за ним, проглатывая каждую фразу. Твой Геллерт Гриндевальд – настоящий монстр, а, Альбус? Ты ведь видишь тёмные всполохи в его глазах, верно? Видишь. И чувствуешь. Ты всё почувствуешь вслед за ним и даже больше. Всю ту боль, которую он причинит, всю кровь, которую прольёт. Всю, да капли! Твоё прекрасное творение – цени, второй раз не выйдет. Почему те, кого ты любишь, либо уходят во Тьму, либо в Смерть?
Искажённая правда срывалась с губ Геллерта, обращаясь уродливыми существами. Как старательно он выкрашивает большую половину всего человечества в «однозначный чёрный». Как просто переиначивает благородное в необходимое зло! Смерть одних ради спасения других и он – почти как мессия, который принесёт миру свободу. Как страшно понимать, что он, Геллерт, сам верит в это. Живёт этим. Дышит. Как действительно ужасно видеть все свои ошибки, слепоту и гордыню, обретших плоть в одном человеке – в одном из самых дорогих. И все они убивают его.
Альбус не знает, о каком ребёнке идёт речь. Американская пресса и словом не обмолвилась об Обскуре. Но в голову тут же лезет ужасное, ядовитое: «Зачем, Геллерт, ты хотел спасти его? Зачем, если знаешь, что Обскуры гибнут? Для чего?» Альбус снова чуть хмурится. Тени ускоряются вокруг них, глотают тьму, и увеличиваются, растут, чтобы вот-вот стать осязаемыми и перебить ему дыхание. Но Геллерт протягивает руку и они затихают, замирая. Не опуская головы, Альбус смотрит на протянутую ладонь и снова в глаза старому другу.
Ник сказал, что это – война. Но для Альбуса сейчас это – тупик. Сошлись стены заколдованного лабиринта, ты не успел отреагировать правильно, и они замуровали тебя, оставляя лишь клочок неба. Как же хочется верить, в то, что можно вернуть её… До боли, до исступления. Чтобы снова увидеть её льняные локоны и… упасть на колени, молить о прощении. Чтобы хоть ненадолго ослабить груз на плечах, впивающийся в шею, проросший стальными терновыми решётками через самую душу. Немного свободы. Всего один вздох без боли, без отчаяния, без бесконечной вины. Один. Только один…
Но ведь это обман. Самый сладкий и потому самый ядовитый. Неужели повторить ошибку снова, поставить на кон мир ради самого себя? У Геллерта нет всех Даров, теперь он сказал сам, ты же слышишь. У него лишь Старшая палочка и, не зная, ты в этом уверен. Но ты знаешь, что должен сказать. Ты признал, что виновен, значит осталось последнее: подпиши свой приговор.
- Ты прав, - тихо с побледневших губ, - мы были юнцами. Самонадеянными. Глупыми. И то, что… –«мы»? Нет, вина твоя, – я решил, было хуже любой глупости: оно бесчеловечно. Нет Общего Блага на чужой боли и крови. Нет никакого светлого будущего на костях и смерти, - сглотнуть сухую слюну и говорить решительнее, с каждым словом, может даже громче – всё, только бы достучаться до него! – Никто не лучше, Геллерт. Никто не хуже. Мы – одинаковые. Мы тоже убиваем друг друга и создаём всё новое оружие. – Он почти знает, что может случится сейчас, не нужно быть провидцем. Но он здесь для этого. – Я не могу пойти с тобой, - слова звучат твёрдо, но лишены жестокости и холодности; он лишь просит, мягко, терпеливо. – Но пожалуйста, позволь помочь тебе. Остановить… всё это.

+1

10

"Я не могу пойти с тобой".
Рука Гриндевальда, протянутая к Дамблдору, безвольно падает, глухо ударившись о бедро.
Геллерту показалось, что это и правда возможно. Что Альбус согласится. Что Дамблдора в его раковине удерживало только чувство покинутости и тихая жажда мести за сестру. Но теперь, когда это разрешено, между ними больше нет преград.
Всё рушится снова. Между ними всё ещё несколько шагов по перекошенному от сырости паркету, но опять целая пропасть.
Он бросил Альбуса одного, Альбус не захотел идти за ним. Наверное, это справедливо.
Но что Дамблдор собрался делать? Помочь. Как? Геллерт только горько усмехается. Присоединиться к нему и продолжать их путь, начатый двадцать шесть лет назад - вот она, помощь.
Ответ находится в следующей фразе.
"Остановить… всё это." - произносит Дамблдор, но Гриндевальд знает, что может стоять за этой заминкой. "Остановить тебя" - вот что должен был сказать Альбус.
В Геллерте вскипает лава медленно пробуждающегося вулкана ярости. Молча, ошалело он смотрит на Альбуса. Комната сужается до одной точки. Где-то на переферии всё ещё есть и майский ливень, и медленно заходящее солнце, темнеющая комната, и лениво догорающий камин. Но перед глазами Гриндевальда как под одиноким софитом только Дамблдор.
- Как ты собираешься мне помочь, Альбус? Что ты можешь сделать? У меня только два пути: к власти над миром или к гибели. А ты хочешь, чтобы я сдался. А что дальше? Ты же понимаешь, что меня приговорят к казни. Хочешь, чтобы я умер? - Геллерт улыбается, но в его улыбке больше нет лёгкости и задора, она похожа на оскал. - Давай я подскажу тебе, как остановить всё. Два слова. Авада Кедавра. Хочешь сделать это? Доставай свою палочку, Альбус. ОСТАНОВИ ЭТО! УБЕЙ МЕНЯ! - крик сотрясает стены.
Альбус должен понимать положение вещей. Гриндевальда нельзя остановить. Ничто не способно заставить его сдаться. Его остановит только Смерть. А убить его - значит продолжить всё дальше. Переход Старшей палочки от одного владельца к другому состоится. Дамблдор станет убийцей - тем, кем все эти годы боялся оказаться, думая о гибели Арианы. Пир Смерти будет продолжаться.
У Альбуса хватит ли сил, чтобы исполнить казнь? У него и двадцать шесть лет назад не доставало ярости, чтобы кого-то убить или сделать больно. Что теперь? Может быть, этот новый Дамблдор сможет?
Нет.

+1

11

Льдистые глаза Геллерта Гриндевальда горели огнём, сквозь который Альбус видел разочарование, презрение и отвращение. В них, этих глазах, снова был тот холод, обжигающая ледяная ярость, как в тот, последний день. Вновь эти обрывающиеся, переломанные, будто птицы с перебитыми крыльями, линии. Сорванные пунктиры сердцебиений, задушенные, сдавленные до хруста костей. И только страх, боль и тьма – страх, боль и тьма, широким, размашистым прочерком через всю жизнь.
В ответ в глазах Альбуса снова печальные тени; больше не горят, не светятся. В груди жжёт от боли, будто кто-то впился когтями и раздирает в кровь. А он только терпеливо молчит, забывая, что должен дышать.
Не смотри на меня так, мой друг. Я знаю, что играю не только с твоим гневом, но и со своей Смертью. Но мне не страшно ни то, ни другое. Я боюсь лишь потерять тебя, потерять окончательно. Ведь ты – моя надежда, протянувшая мне руку. Даже все эти годы, где-то в самом конце своих бесконечных сомнений, я верил. В тебя. Ты всё твердишь мне об Общем Благе, но разве тогда, в тот год, только это соединяло нас? Нет. Вспомни же. Ведь наша дружба не в Дарах Смерти, не в магглах и волшебниках, не в победах и проигрышах – она в нас. Между нами. Друг ко другу. Пожалуйста, вспомни…
Крик Геллерта растворяется в полумраке, пропадая всё в тех же тенях и шорохе не унимающегося дождя. Еле заметная болезненная судорога вздрогнула на лице Дамблдора при последних словах Гриндевальда. Альбус не двинулся. Не вынул палочки. Тьма, сомнения и страх снова впились в него дикими зверями, а он снова боролся с ними. Ведь в этом и есть отвага и храбрость: бороться с тем, что, возможно, никогда не одолеешь.
- Больше всего на свете я не хочу, чтобы ты умер, - чуть хрипло, тихо в сравнении с отзвучавшим криком. – И я никогда не смогу убить тебя. Потому что… - сердце внезапно быстрее в два раза; вдохнуть, чтобы успокоить его, но не отводить глаз, - потому что я люблю тебя, Геллерт. Но ты… разрушаешь сам себя. Ты сам себя убиваешь. Люди, которых ты уничтожил, они… ушли, но зло, что ты им причинил, остаётся на тебе, разъедает твою душу. Вот это ты должен остановить. Ты можешь сделать этот мир лучше, но не таким путём: не ненавистью и кровопролитием, - ещё один вдох. Услышь меня… - Я верю, что ещё всё поправимо. И я всё сделаю, чтобы помочь тебе. Ведь мы… снова вместе, Геллерт.

+1

12

Альбус медлит. Душеспасительные разговоры вместо действия - вот и всё, что он может.
Гриндевальд выхватывает свою волшебную палочку. Не выходит словами, так он заставит Альбуса силой. Заставит перестать быть таким слизняком, принимающим всё безропотно.
С каждым словом Дамблдора, ярость в Гриндевальде распаляется всё сильнее, но к ней примешивается и горечь.
"Мы... снова вместе".
- Как ты хочешь, чтобы я остался с тобой? Может, мне поселиться в Хогвартсе и тоже учить детишек?
Взмах палочки - стена над правым плечом Дамблдора выбрасывает сноп кирпичной крошки и пыли из образовавшейся вмятины.
"Я люблю тебя, Геллерт".
- Ты любишь и маглов! Твоя любовь не стоит даже полкната! 
Взмах палочки - пол в шаге перед Альбусом взрывается фонтаном щепок, которыми когда-то был паркет.
- Возьми. Свою. Палочку. И. Сражайся. - прерывисто, сквозь зубы рычит Гриндевальд.
Альбус перед ним - абсолютно беззащитен и спокоен. Словно знает, что между ним и Геллертом - невидимая черта, которую последний никогда не сможет пересечь. Прошлое всегда будет иметь власть над ними.
"Думаешь, я не смогу сделать тебе больно, если ты сказал, что меня любишь? Думаешь, это защита от всего, Альбус? Нет, ты не сделаешь меня слабым!"
Геллерт ощутил жгучее и болезненное, как прикосновение раскаленного добела железа, желание сломить эту преграду, перерезать эти путы любви, которые сковывают его. В эту секунду он понял, что ничего не может сделать с Альбусом и возненавидел Альбуса за это.
- Я не стану таким, как ты! Я не стану слабаком! Crucio!

+1

13

- Как ты хочешь, чтобы я остался с тобой? Может, мне поселиться в Хогвартсе и тоже учить детишек?
Альбус вздрагивает, рефлекторно втягивая голову в плечи, когда позади взрывается каменная кладка. Штукатурка и каменная крошка сыплются на медные волосы, но Дамблдор не двигается с места. Ответа от него не ждут. Ждут совсем другого, но Альбус чуть вскидывает руки лишь для того, чтобы защитить голову. Сердце колотится громче, чем минуту до этого. Дамблдор поднимает глаза и, молча, смотрит в искажённое яростью лицо Гриндевальда.
- Ты любишь и маглов! Твоя любовь не стоит даже полкната! 
На этот раз перед ним взрывается пол, всего в каком-то шаге, но на достаточном расстоянии, чтобы щепки могли попасть в лицо. Альбус отворачивается, закрываясь руками, снова не прибегая к защите магии, отступая лишь на полшага назад. Кажется, Тёмный готов разнести весь дом и всё в округе, чтобы показать свою мощь, гнев или просто выплеснуть их.
Что же случилось за эти годы, Геллерт? Разве раньше ты отвечал жестокостью на мои слова? Разве гневался, когда я был сердечен к тебе? Почему теперь ты так злишься, когда я сказал тебе то, что ты итак знал?
Альбус тяжело дышит, снова возвращая взгляд к старому другу. И теперь видит, как кончик его палочки, только что сделавший два предупредительных удара, направлен в его грудь. Взгляд лазурных глаз скользит от перекошенного ненавистью бледного лица к зажатому в руке легендарному оружию. Она была именно такой, какой её изображали манускрипты. Сегментная, тёмная, длиннее прочих – Бузинная «Старшая» палочка. Альбус знал, что её мощь превосходит все известные и существующие палочки в несколько раз. А в руках действительно могущественного мага она могла стать чудовищным орудием. Даже элементарные заклинания она сделает смертоносными, будь на это лишь воля её хозяина. И теперь она угрожает ему.
- Возьми. Свою. Палочку. И. Сражайся.
Альбус смотрит на него. Все предыдущие дни, даже вчерашний, остались как будто в прошлой жизни, или вовсе во сне, никогда не существовавшие, случившиеся понарошку, пока не появился Геллерт Гриндевальд и не пробудил его. Чтобы превратить явь в хаос и Ад. Потому от этой утонувшей в дожде точке невозврата уже нет будущего. Нет никакой надежды на завтрашний день, и даже призрачного представления, что оно может произойти. Всё может кончится теперь, в этой обледеневшей от тьмы реальности. И, - давайте будем честны, - если смерть для Альбуса Дамблдора наступит сегодня, то она не будет лёгкой и безболезненной. Ведь старый друг так взволнован из-за одного признания, так взбешён обыкновенной правдой.
Ты будешь убивать меня из любви, Геллерт – с усмешкой про себя. – Исключительно из любви.
- Нет, - так же негромко ответил Альбус.
Весь его спокойный вид остаётся прежним. Разве что горечи прибавилось в глубине лазурных глаз.
- Я не стану таким, как ты! Я не стану слабаком! – Предчувствие очевидного обжигает изнутри, но Альбус продолжает стоять безоружным против Старшей Палочки. – Crucio!
Блеклая вспышка непростительного заклятья мигнула перед его глазами, позволяя на миг увидеть лик своей агонии, и впилась в его грудь. За одно мгновение глаза Альбуса расширились от ужаса, весь он будто встрепенулся, судорожно пытаясь глотнуть воздуха ртом, а потом зажмурился и закричал. Пронзительный, ничем не сдерживаемый крик боли. Беззащитный, умоляющий. Боль настолько сильная, что уже не может называться этим ёмким словом. Что-то жгло, ломало, резало и разрывало его изнутри одновременно. Впивалось в голову, выжигало глаза, дробило кости, совершенно лишая его контроля над собственным телом. Альбус упал на пол, но магия не ослабляла, и Старшая Палочка словно наслаждалась его агонией. Он не видел Геллерта, и, даже открывая глаза, мог разобрать лишь тьму и ядовитые разводы. Чудовищная магия гнула, выворачивала, заставляя вздрагивать судорогами и кричать, не имея сил справиться. Будто крик был его последней возможностью избавиться от этой боли, выпустить её. Непомерная сила хотела не просто уничтожить его: своими руками она словно растирала в пепел каждую клетку его тела, - живого и чувствующего всё до последней капли.
Магия оборвалась, прекратившись так же резко, как и началась. Крик оборвался на мгновение позже, впившись бессилием в старые стены заброшенного дома, сумев пару раз отозваться эхом внутри пустоты. Альбус лежал на полу, лицом вниз. Чудовищная сила ушла, но её отголоски, будто тысяча гвоздей, застрявших в живой плоти, сковали всё тело. Оно почти не подчинялось, отвечая на движения новой болью, пусть и не такой сильной. Чуть приподнявшись на руках, Альбус попытался сдвинуться, попытался дышать, но вместо этого с губ сорвался хриплый стон, тут же перебитый сдавленной глоткой. Никогда за всю свою жизнь он не испытывал такой страшной муки. Сил не было даже на то, чтобы поднять голову. Наверное, это всего лишь передышка. Несколько секунд, чтобы старый друг снова проникся отвращением и дал последний раз насладиться отсутствием боли. Чтобы после превратить его смерть в милосердное освобождение.

+1

14

Крик боли вспарывает тишину заброшенных затхлых стен. Неистовый, нечеловеческий. Одна секунда боли от Круциатуса - одна вечность в настоящем Аду.
Раз...
Гриндевальд ждёт, что этот вопль отзовется в нём эхом торжества. Радостью от того, что он смог перерезать эти путы. Счастьем от того, что он превозмог, переступил черту. Ликованием от того, что он заставил Альбуса почувствовать всю эту боль.
Два...
Ничего этого нет. В его сердце не разливается сладкий мед чувства победы. Там пустота. Гладкая и холодная. Ледяная.
Три...
Его гнев улетучивается. Как будто этот вопль заставил чашу его души расколоться, и отрава ярости выплеснулась из прорехи, заставляя сосуд молниеносно опустеть до дна.
Четыре...
Альбус корчится на полу почти как Аберфорт в день смерти Арианы. Но тогда Геллерт ликовал, что у него вышло заставить страдать этого идиота. Чувство дежа вю от происходящего сбивает Гриндевальда с толку. Делеаризация вышибает его из тела и тут же возвращает обратно с абсолютным непониманием происходящего. Он чувствует себя впервые оказавшимся в этом месте, в этом теле. Кто он такой? Что он здесь делает? Зачем это?
Пять...
От крика Альбуса стены дрожат. Пульсируют как паутина на ветру. Или ему это только кажется?
Он уже преодолел эту черту. После такого Ада любви не останется ни в ком. Даже в Альбусе. Может быть, стоило наложить на него "Силенцио"? И было бы легче смотреть на беззвучно раскрывающийся рот и перекошенное лицо. Возможно, это было бы даже смешно. Но уже поздно.
Его самого начинает мелко трясти, к горлу подкатывает тошнотворный склизский ком. Хватит. Пора прекратить. Надо прекратить.
Гриндевальд снимает заклятие, сам не заметив как. Вслед за тем стихает и крик Дамблдора. У Геллерта шумит в ушах. Так, будто он приложил к ним две большие морские раковины.
Альбус коротко стонет, не в силах подняться. И замолкает. Замирает на развороченном полу. Геллерт не видит его лица, и не знает, хочет ли увидеть его.
Шесть...
Геллерт стоит на месте, не шевелясь. Не зная, что ему теперь делать. Он вложил всю свою злость в эту пытку, и Альбус впитал её без остатка. Это конец...
Семь...
Он подходит к лежащему телу и опускается на колени перед ним. Медленно переворачивает его на спину и, подведя под неё руку, помогает Альбусу приподняться полусидя, для устойчивости прислонив к своему плечу. Лицо Альбуса красное, мокрое от пота и перекошенное от остатков медленно уходящей боли, всё покрыто маленькими кровоточащими царапинами - следы от взорвавшегося паркета. Его волосы слиплись от пота и грязны от каменной пыли.
"Альб, мне жаль. Я не хотел так..." - вот что Геллерт хочет сказать, едва видит лицо бывшего друга.
- Альб... - Гриндевальд замолкает и только через несколько ударов сердца может продолжить. - Ты что и правда готов так просто умереть здесь? Зачем?
Слова совсем не те, что должны быть. Всё вокруг - не то, каким должно быть. Вся жизнь.
Самообладание, покинувшее его на семь секунд, возвращается к Гриндевальду. Вот что называется отрицательной продуктивностью, с обычной иронией замечает про себя Гриндевальд. Хотел вернуть друга, но навсегда потерял его.
Геллерт вплетает пальцы в волосы Альбуса, держа его голову. И так замирает, глядя, как в камине догорают последние угли. Комната уже давно ввергнута в полумрак.

+1

15

Всё тело продолжает сводить мелкая судорога. Зажатый, сдавленный изнутри остаточной магией, Альбус дрожит, коротко и порывисто вдыхая. Он не может вдохнуть полной грудью, расправить лёгкие, дышать, чтобы скорее избавиться от боли, потому что, кажется, в груди больнее всего. Удар Круциатуса пришёлся в солнечное сплетение и Альбус был почти уверен, что под перепачканной грязью жилеткой, взмокшей рубахой у него чёрный ожог на всю грудь.
Хотя думать было не проще. Мысли обрывками плавали в голове и будто стонали сами, повреждённые, израненные и поломанные. Но второго этапа «наказания» не было, экзекуция не продолжалась. Альбус не был уверен, что воспринимает действительность верно. Может быть, это всего лишь одна секунда, которую он, за всю «вечность» пытки, готов был вымаливать у вселенной, и теперь она растягивается, пользуясь его невосприимчивостью, пока старый друг наводит палочку снова.
Но ничего не происходило. Ни переполненных ненавистью слов, ни яростного крика, ни злого, торжествующего смеха над поверженным, униженным другом. Что бы ни задумал Гриндевальд, Альбус не сможет сопротивляться, и теперь даже собственная палочка совершенно бесполезна, ведь нет никаких сил для колдовства. Тёмная же магия подпитывалась яростью, ненавистью – настоящим, сознательным желанием причинить вред, и оттого была её сила. Чем сильнее это желание, тем сильнее магия. И, кажется, Альбус не подозревал, что в сердце старого друга всего этого окажется так много. Настолько, что несколько секунд одного Круциатуса сотворили настоящий Ад.
Обрывки этой мысли мелькали перед воспалённым сознанием чаще всего. Он почти слышит тишину сквозь гул в голове и ускоренное сердцебиение, как вдруг – звук шагов по раскуроченному старому паркету. Маленькая брешь сквозь приоткрытые глаза, и он видит, как Геллерт опускается на колени. Бережные прикосновения друга всё равно причиняют боль и Альбус снова зажмуривается, стискивая зубы, пока Геллерт поднимает его с пола. Короткий сдавленный стон вырывается из глотки и Альбус подавляет его, шумно и судорожно вдыхая через нос.
Геллерт подставляет ему своё плечо и всё ещё держит. В его руках, пальцах больше нет резкости, жестокости и желания продолжить пытку.
- Альб… - его тихий голос сквозь полумрак и еле разборчивые звуки другого мира за пределами старых стен. – Ты что и правда готов так просто умереть здесь? Зачем?
Альбус не может ответить. Он всё ещё натужно дышит, дрожит, пусть и импульс медленно идёт на убыль. От безумного крика горит вся глотка и, кажется, он ещё долго не сможет произнести ни слова. Ему трудно держать собственную голову, не выдерживает шея. И Альбус кладёт её Геллерту на плечо, прислоняясь виском к ключице. Напряжение ослабевает. Сквозь полуоткрытые глаза видит, как последний огонёк в камине гаснет, оставляя двух магов погружёнными во тьму…

А помнишь, как мы смотрели на звёзды с моей крыши? Да-да, там, через окно в потолке в моей комнате, на втором этаже. Зачарованная крыша, откуда невозможно упасть. Помнишь эти летние вечера, когда мы разглядывали звёзды и всё мечтали о будущем? Тебе нравился телескоп моего отца, и попервости ты оторваться от него не мог. Я всегда глупо улыбаюсь, когда вспоминаю об этом. Я говорил тебе: «Дай мне взглянуть», а ты удерживал меня рукой, переводил трубу в другую сторону и продолжал: «А вот ещё одна!» и всё начиналось заново.
Помнишь, как я засыпал на этой крыше, а ты, привыкший проводить ночи в полётах на метле, пытался меня растолкать?
- Альбус, ты что, заснул?! – тебя это так возмущало.
- Нет-нет, я не сплю, - бормотал я с улыбкой, не открывая глаз, и спал дальше.
Ночи были тёплыми, и ты просто укрывал меня, зная, что под защитой магии со мной ничего не случится.
Вспомни, Геллерт…
А Рождество? То голубое платье на Ариане… я подарил его ей на Рождество, но ведь это была твоя идея, помнишь? Ты сказал, что оно подойдёт к её волосам и глазам, лазурным, как у нас всех. Она была так рада, всё смеялась, вспомни! Даже Аберфорт притих, и, знаешь, мне показалось, что в тот вечер он тоже был счастлив. Как все мы. Маленькое, тихое Рождество на четверых. Трое мальчишек и одна умирающая девочка…
Это время было счастливейшим в моей жизни, Геллерт. Почему ты не помнишь? Почему не видишь всех этих слов в моих глазах, не слышишь моих мыслей? Ты же всегда их слышал. Ты же всегда знал…

Его дыхание выравнивалось, дрожь прекращалась. Боль постепенно уходила из тела, но не из его души. Воспоминания наполнили собой сознание, такие явные, яркие, что от этого делалось невыносимо горько. Альбус слышит, как бьётся в груди Геллерта его сердце, чувствует, как он дышит. Его пальцы почти нежно сквозь взмокшие медные локоны.
Неужели это… последний миг? Неужели это – последний раз, когда мы можем быть… просто рядом? Просто вместе? Зачем всё так неправильно, Геллерт?
Что-то будто уверяет его: всё так, Геллерт Гриндевальд пощадил в последний раз. Но нет, нет! В нём ещё есть Свет! Ещё есть надежда.
Иначе бы он убил меня…
Этот проклятый заброшенный дом, на самой глубине мира, утонувшего в дожде. Лучше бы он и впрямь утонул, и тогда бы они просто остались здесь. Навсегда. И не нужно было бы выбирать разделённые стороны лживого, переполненного болью и злом миропорядка. Чтобы сражаться ради Общего Блага с тем, кого любишь.
Альбус медленно поднял руку, тратя малые силы, и прикоснулся к груди Геллерта, бессильно цепляясь пальцами за ворот его рубахи. Будто так он мог удержать этот последний миг.

+1

16

Альбус молчит. Не хочет ответить или просто не может? Бывало, что и после гораздо более долгой пытки враги из последних сил шипели ему проклятия. Но профессор трансфигурации - не самый крепкий и выносливый человек.
Только теперь Гриндевальд понял, насколько слаб и хрупок тот, кто, весь изломанный, хрипит и дрожит в его руках. Эту слабость можно ему простить. Нет никого, кто выдержал бы эту пытку, и не лежал бы потом выпотрошенный изнутри, как безвольная кукла. Магия сильнее воли, сильнее человека. Но ещё сильнее Смерть. Но только пока. Пока он не найдёт все Дары и не покорит её себе.
Он сделает это даже без Альбуса. Один, как и всегда.
А Альбус... какой приговор ему вынесен? Либо присоединиться к заклятому другу, либо умереть. Пусть и не сегодня будет сделан этот выбор. У них ещё есть время.
"Посмотрим, Альб, что ты скажешь, когда я отниму у тебя всё, что тебе дорого, и ты больше не сможешь прятаться за стенами своей школы", - никакой злобы внутри, только холодное решение. Он готов стереть в порошок хоть тысячелетние каменные стены замка, хоть весь остров Великобритания. Потому что не может просто сжать кулак и смять это тёплое дрожащее тело человека у себя на руках.
Он чувствует, что Альбус начал пробуждаться от шока. Его ещё слабая рука нервно цепляется за ворот Гриндевальдовой рубашки. Маг перехватывает её, сжимает чужие пальцы, прекращая этот тремор, и склоняется ниже, подумав, что Дамблдор наконец решился что-то ответить.
- Что? Что такое?
Ему придётся уйти сейчас и оставить Альбуса одного в темноте наедине с его кошмарами. Как и в прошлый раз. Гриндевальд отнимает Альбуса от своего плеча и легко прикасается губами к его горячему влажному от крови и пота лбу. Когда он поднимает голову, на его плотно сжатых тонких губах остаётся кровь Дамблдора.
"Ты уже не глупый юнец, Альбус, ты справишься".
По рассчётам Геллерта минут через двадцать тот уже сможет встать на ноги, а через тридцать - соорудить себе сносный портал в Хогсмид. Не пропадёт он, выдающийся профессор трансфигурации школы чародейства и волшебства Хогвартс.
Гриндевальд поднимается, оставляя Дамблдора на полу у своих ног. Затем просто перешагивает через тело, небрежно скидывая с плеч мантию. Темная тяжелая ткань расстилается шлейфом за Гриндевальдом и укрывает Альбуса.
Больше ни разу не взглянув на друга, не оборачиваясь, Геллерт отходит на несколько шагов и поднимает измятый грязный клочок бумаги, бывший еще пару часов назад золочёным билетом на приём к мадам Ваблатски. Он делает из него новый портал, и через секунду исчезает, напоследок только вспомнив, что забыл в кармане мантии записку от Альбуса и свои часы, но не пожалев об этом, не медля и не останавливаясь.

+1

17

Альбус заставляет себя сжать ладонь Геллерта в ответ. Если не сделать этого, он пожалеет после. Ещё одна попытка удержать его. Но отчего-то горечь, разрастающаяся паразитом по душе, всё повторяет: бесполезно, ты не пробьёшь эту стену. Он изменился, он – не тот человек, которого ты помнишь. Отчаяние коверкает, пародируя, голос Николоса. Повторять всем им, раз за разом: «Он не убил меня!» Но они лишь усмехнуться: «Всего лишь расчёт; второй раз Фортуна от тебя отвернётся».

И что тогда? Быть с ним – значит восстать против всего прочего мира?
В дальних углах заброшенного дома копошится Тьма, фыркая в ответ: «Ты сказал, что любишь его, разве нет? Пожертвуй миром ради него, если по-настоящему любишь»
Да, люблю. И потому не могу бросить его на растерзание тебе – гнусной лживой твари. Ты смогла ослепить его, но душу его я тебе не отдам.
«Тогда ты умрёшь» - омерзительно хохочет она легионом голосов. – «Он сам вырвет тебе сердце и растопчет твою глупую любовь. Он уже это сделал: он уже поднял на тебя руку»

- Что? Что такое?
Геллерт наклоняется ниже, и Альбусу нужно лишь чуть приподнять голову, чтобы еле слышно прошептать на ухо:
- Я… не отступлюсь. От тебя.
Слова слипаются, застревая в пересохшей глотке. И всё же силы постепенно возвращаются к нему. Ну конечно, кто он такой перед самым опасным Тёмным магом всего современного мира? Никто. Всего лишь профессор трансфигурации с копной рыжих волос и глупых надежд. Когда-то старый друг называл его «блестящим волшебником» и пророчил великое будущее, но и это уже осталось в прошлом, породив в душе друга презрение и жестокость. Было бы проще избавиться от него, глупого профессора, если бы он поднял палочку. Ну, что он бы сделал со своим жалким оружием против Бузинной! Ему бы понять это, наконец, почувствовать себя до конца униженным, раздавленным глупцом, не умеющим занимать «нужную» сторону. Ему бы выбросить из своей души эти дурацкие идеалы.
Заклятый друг отстраняется и целует его. Альбус закрывает глаза. Вот теперь это – последний миг. Сейчас Геллерт отпустит свои руки, и оставит его на полу, уверенно перешагнёт через него, как через пройденное препятствие, и, небрежно, даже не глядя, скинет свою мантию. Последний жест унижения. Последняя демонстрация превосходства. Лёжа в пыли и грязи, Альбус снова молчит и смотрит ему вслед. Геллерт не обернётся, и он снова останется один, не увидев его глаз, как тогда.

Пустота взглянет на него чёрными глазницами, тишина обернётся, демонстрируя зашитый рот. «Ты – один, Альбус Дамблдор» - зашипит Тьма из-за их спин. – «Растоптан, никчёмен и слаб. Ни одно твоё слово не смогло коснуться твоего старого друга, ни к одному он не прислушался. Просто бросил тебя, чтобы потом, когда отнимет новые жизни, сказать: «Всё потому, что ты не пошёл со мной, Альбус Дамблдор, и их кровь – на твоих руках!» Ты – один. И когда те немногие, что ещё зовут себя твоими друзьями, узнают правду, они отвернутся от тебя. Вот увидишь. Все усомнятся в тебе. Не останется ни одного. У тебя ничего нет, кроме твоей боли»
Альбус приподнимется на руках и доберётся до каменной стены, в которой совсем недавно погас огонь. Сидя, облокотится о неё спиной и подтянет к себе мантию. Тёмная тяжёлая ткань греет, и Альбус укутается в неё. Разжигать огонь бессмысленно, он покинет этот дом, как только сможет подняться на ноги.

Нет, я не один. У меня есть последнее сокровище, которое никто у меня не сможет отнять: моя дурацкая безответная любовь. Может быть, глупая, униженная, может быть, поломанная, израненная. И всё же моя. Дышит и трепещет в руках. Может быть, я и она – мы никому не нужны. Может, мы и смотримся довольно жалко и верим в несуществующее. Но, пока она горит, у меня есть смысл продолжать дальше. Как бы ни было больно.

***

Солнце уже ушло за горизонт, так и не явив своего лика меж грозовых туч, когда мужчина в длинной тёмной мантии из тяжёлой ткани материализовался у ворот Хогвартса. Дождь прекратился, оставив на небе серые тучи, медленно и низко плывущие над землёй, словно грозившие, что вот-вот разразятся своим гневом снова. Рыжеволосый маг набросил на себя иллюзию, чтобы никто не видел его ран, и спокойным шагом двинулся к школе. Недалеко от хижины лесника он свернёт, и подойдёт к небольшому люку, спрятанному в земле, который, через потайные ходы, выведет его у одной из статуй рядом с кабинетом Трансфигурации.
Натянув посильнее мантию Геллерта Гриндевальда, Альбус Дамблдор обнаружил нечто, лежащее во внутреннем кармане и остановился в тенях столетних сосен, вынимая наружу часы и записку. Лазурные глаза скользнули по золочённому ободу и циферблату, но остановились на куске пергамента: его собственное письмо, смятое, давшееся такими титаническими усилиями. Всего лишь клочок бумаги… Ему не нужна даже такая мелочь.
Альбус убрал часы обратно в карман, и поднёс записку к глазам. Будто вздрогнув от этого, перепугавшись, она вспыхнула в его ладони, воспарив на пол сантиметра, и сгорела, рассыпавшись в пыль. Вдали Хогвартс светился огнями, пронизывающими майские сумерки, а молодая зелень в Тёмном лесу особенно сильно благоухала после дождя. 
Альбус опустил глаза, чувствуя одну лишь усталость. И, накинув на голову капюшон, зашагал дальше, под шум шелестящей на лёгком ветру листвы и тихое пенье ночных птиц. Ему так сильно хочется уснуть и оставить до утра все свои мысли. Которые роятся вокруг только одного человека.
Я люблю тебя, Геллерт.
Я не отступлюсь.

+1


Вы здесь » Fantastic Beasts: Sturm und Drang » Архив отыгранных квестов » На глубине дождя