Геллерт Гриндевальд сжигает Хогвартс и подчиняет представителей Министерства, а Ньютон Скамандер отправлен в Азкабан по обвинению в его злодеяниях. Пока Хогвартс не восстановлен, студенты отправлены в иностранные школы, а их родители оказываются втянуты в постепенно набирающую обороты Революцию.
ОБЪЯВЛЕНИЯ
Карнавал прошел, всем причастным положен приз, который Лу уже готовит. Следите за обновлениями в теме аватаризации, а имена Королей ждут вас в новостях!
13/11/2017
Dragomir Krum Hans Gotthart Araminta Burke Aberforth Dumbledore
Administration
Gellert Grindewald Albus Dumbledor Lucretia Carrow Richard Fromm

Fantastic Beasts: Sturm und Drang

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



The Shame

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

~   THE SHAME   ~
https://em.wattpad.com/2d3e86176cdf25e4922ff5c30d99466dc15e4d09/68747470733a2f2f73332e616d617a6f6e6177732e636f6d2f776174747061642d6d656469612d736572766963652f53746f7279496d6167652f6a5162393046716a4c344a5236513d3d2d3232333731303239392e313433353438383438613837303161332e676966
Настоящий учёный обязан отказаться от чувств. Чувства приводят к трагедиям.
(Кир Булычев. Великий дух и беглецы)
Emma Milton, Richard Fromm
Осень 1927 ♦ Лондон, Больница Св. Мунго

Иногда внутри человека поселяется монстр, который ждет и растет с каждым днем.
И единственное его желание — бить, убивать, крушить.

Отредактировано Richard Fromm (2017-08-23 19:18:03)

+3

2

Мы все в глубине души считаем, что у нас есть основания быть в обиде на судьбу и природу за ущерб, как врожденный, так и нанесенный нам в детстве; все мы требуем компенсаций за оскорбления, нанесенные в наши юные годы нашему самолюбию. Отсюда проистекает претензия на исключение, на право не считаться с теми сомнениями и опасениями, которые останавливают остальных людей.*
Рихард почувствовал себя особенным еще в детстве - тогда, когда осознал свою магическую силу. Он был другим. И ряд отцовских опытов и издевательств подтверждал это. Более того, все те мучения делали его не просто другим, но избранным, как ему казалось. Он верил, что ему предстоит выполнить какую-то важную миссию, сделать что-то великое в этой жизни. Иначе зачем всё это?
Пожалуй, только эта вера помогла не сойти с ума еще будучи мальчишкой. Но потом - Хогвартс, где вокруг были точно такие же, как он. Он стал обычным. Его ничего не отличало от других, кроме акцента, который со временем практически полностью исчез, и ловкого ума. Последнее он решил выбрать своим ориентиром, своим главным отличием. Он снова стал исключительным. Благодаря полному контролю разума он достигал небывалых успехов, а чувства презирал. По его мнению, они только мешают, особенно ему. И он отказался от них. Думал, что победил их и искоренил их в себе, сделав свое сознание совершенным.
К несчастью, подавленные эмоции не умирают. Их заставили замолчать. И они изнутри продолжают влиять на человека.*
Обида, ненависть и злоба, родившиеся в детстве и смягченные добротой родственников, никуда не делись. Трагедия детства непрерывно контролировала его действия, даже когда он этого не замечал. Он выбрал медицину и, возможно, бессознательно жаждал одержать верх над отцом на его же поприще. Он стал заниматься магической психиатрией оттого, что слишком хотел узнать правду про мать. Желание к открытию лечения неизлечимого обычно вызывает один-единственный пациент.
Казалось бы, давняя боль улеглась, осела и, пока ее никто не тревожит, мирно заснула на задворках памяти. Но память хитра и избирательна. Она ничего не забывает, лишь скрывает от нас то, что нам пока не нужно. Но стоит только немного задеть ее, как снежной лавиной выльется вся пережитая боль, раздирая на части.

Большинство методов лечения, разрабатываемых Фроммом, так или иначе связаны с легилименцией. За долгие месяцы с самого начала экспериментов он бесконечное число раз в буквальном смысле рылся в чужих мозгах. Проникал в разум несчастных больных и искал там путь к их выздоровлению. Основной проблемой стало то, что, как он и предполагал, часто душевные болезни были связаны не с разделением или иными передвижениями души, а с чем-то темным, что проникало в душу. Скорее всего, это была именно темная магия, которая возникала благодаря проклятьям, сглазам, порчам и тому подобному. Но иногда это было что-то иное. Какая-то темная сила ментального характера, пожирающая душу, словно вирус. Поглощающая личность, словно опухоль.
Стоило учесть, что эта дрянь оставляет след в тех, кто вторгается в ее пространство. Это темное нечто засело в душе Фромма довольно прочно, развиваясь с каждым днем и вызывая странные мысли, бередя давние воспоминания. Он упорно это игнорировал, ссылаясь на усталость или неуспехи в исследованиях, но при этом становился все более раздражительным. Все сложнее ему становилось сохранять спокойствие, хотя раньше это не стоило ни малейшего труда. Его поглощала ненависть, которая стремилась найти выход.
До сих пор он не стремился найти отца. Старался лишь забыть его, как страшный сон. Но ненависть внутри не давала покоя, как жажда вампира, она сводила с ума.
Почти ничего не стоило навести справки. И вскоре Фромм исчез на несколько дней. А вернулся с кровавыми пятнами на душе. Еще более раздражительный и замкнутый. Казалось, даже глаза потемнели, стали холодными, как никогда.
Потаенная мечта детства наконец свершилась. Но это не принесло желаемого удовлетворения. А ненависть всё пожирала и пожирала что-то изнутри...
Фромм закрыл глаза - он слышал его крик, его мольбу о пощаде. Как же прекрасна была эта минута. Удовольствие мести ни с чем не сравнится. Тот крик перекрыл плач матери, который являлся Рихарду в кошмарах, и перекрыл его собственный крик отчаяния и страха - вопль испуганного ребенка.
В руке что-то живое яростно забилось и заплескалось, брызги воды попали на рубашку и лицо. Колдомедик опомнился и ослабил хватку, позволяя пациенту вынырнуть из холодной ванной, в которую он до сих пор был опущен с головой. Больной - мужчина, возраст 42 года, полная потеря памяти и абсолютное расстройство личности. Почти овощ, но в плане рассудка. Ничего не понимает, но в состоянии передвигаться и даже самостоятельно выполнять элементарные физиологические функции - как животное.
Процедура, которой подвергся несчастный, должна была помочь душе поскорее вернуться в физическую оболочку. Исследования показали, что угроза физическому телу может в некоторых случаях вернуть хотя бы часть рассудка - благодаря инстинкту самосохранения. Случай этого пациента был безнадежен, он не поддавался щадящим методам лечения. И Фромм решил действовать агрессивно. О таких методах он предпочитал не рассказывать Эмме. Ее наивное сердечко могло не выдержать. Да и не очень хотелось слушать ее нотации. О Мерлин, как же она бесила этими своими фантазиями и доводящей до оскомины доброты и великодушия. Ангел во плоти, не ведающий настоящей жизни. Девочка явно не знает, что такое страдания.
Зато пациент явно знает. Не сумевший ответить на элементарные вопросы целителя, впрочем, как и всегда, он снова отправляется под воду с легкой руки Фромма. Больной почти не сопротивляется, повинуясь - он уже не помнит, что только что был в шаге от смерти. А Фромм знал, что чем ближе к нему подступится смерть, тем больше шансов на выздоровление.
В последнее время стало особенно приятно проводить подобные процедуры. Это помогало дать волю накопившейся злости. Благо, несчастные ничего не понимают. Впрочем, гораздо приятнее было бы видеть страх в их глазах...
Под рукой снова забилось, но Рихард не отпускает - на этот раз надо пустить смерть поближе. Поднялись брызги, больной затих. И Фромм резко достает его. Пациент с посиневшими губами заходится кашлем, вызывая раздражение. Откашлявшись, он с каким-то удивлением на тупом лице осматривает почти пустую палату с однотонными белыми стенами и черным полом. Здесь есть небольшое окно, бесцветная шторка на нем задернута, но даже так понятно, что за окном уже стемнело. Действительно, в Мунго сейчас почти никого нет, все дежурные внизу. Фромм предпочитал проводить подобные процедуры именно в такое время, чтобы никто не мешал.
Пациент удивленно смотрит на целителя, который привычно и без энтузиазма снова задает простые вопросы, от которых уже тошнит. Больной не ответил, но посмотрел вдруг со страхом - огромная перемена для человека с овощным пюре вместо души. Не успел Фромм удивиться этому, как больной вдруг закричал, глядя в пустоту.
Австриец крепко выругался и резко отправил подопечного под воду, и тот чуть не захлебнулся, не успев закрыть рот.
- Не шуми, гад, - прошипел целитель. Вместо радости от положительных изменений, целитель испытал огромное раздражение на внезапный крик, заглушивший его собственные мысли. Одолеваемый необъяснимой и неосознанной яростью, он сжал пальцы на горле несчастного, ускоряя его асфиксию. От злости Фромм оскалился. Появившийся спустя столько лет страх в глазах пациента будоражил и пьянил, и целитель получал неимоверное удовольствие, когда его рука душила живого человека.

* Зигмунд Фрейд

Отредактировано Richard Fromm (2017-08-22 21:10:38)

+3

3

Как-то разом все светлые перспективы начали гаснуть, будто напалм воодушевления иссякал на глазах. Опыты всё чаще заводили в тупик, гипотезы оказывались заблуждениями, а испытать на деле новые тезисы было всё проблематичнее и зачастую, претило Эмме даже в зачатке мысли.
Но вовсе не поражения заставляли доктора Милтон вечерами пребывать в непривычной меланхолии, а ощутимая перемена в поведении её наставника – доктора Фромма. Он и прежде не был душой компании, но его замкнутость скрывала за собой пытливого учёного с высокими целями, вызывающего уважение и восхищение. Эмма научилась ладить с ним, обволакивая своим дружелюбием, пытаясь завоевать доверие. Милтон казалось, что после всех усилий, проявления её упорства, трудолюбия и преданности, она заслужила и получила особое к себе отношение, будто Рихард ведёт себя с ней не так, как с другими. Эмма взрастила в себе эту мысль и тем больнее было видеть обратное.
С Фроммом что-то происходило. Он исчезал, потом появлялся. Затем вовсе уехал и никто не знал куда. Он ни с кем не делился, никого к себе не подпускал, даже её. Забота вызывала гнев, уже, кажется, само присутствие Эммы раздражало колдомедика. Целительница боялась, что он бросит Мунго и все их исследования, боялась, но не верила. Зато часто попадала под горячую руку, сдерживалась, чтобы не обижаться в ответ, но её терпение и такт словно усугубляли ситуацию. Пару раз Эмма ответила резко. А потом думала об этом всю ночь, съедая себя укором. Извинялась, но всё продолжалось сначала. Обида и беспокойство крутились внутри колючим клубком, хотелось что-то предпринять, но каждая попытка приводила к провалу. Мисс Милтон не узнавала австрийца, всё то светлое, что удалось разглядеть Эмме впотьмах его души  пропало. Взгляд остыл и лишь изредка наливался учёной страстью. Но страсть эта была какой-то другой и вызывала не восторг, а страх. Это было на грани неосмысленных ощущений, которые не поддавались объяснению. А что ему сказать? «Я чувствую, что вы не в порядке, доктор Фромм, что с вами, доверьтесь мне!» Так отправит в дальние дали со своим чутьём. «Я чувствую» - ненаучная формулировка, как он говорил в таких случаях, закатывая глаза.
Эмма долго сидела в своём кабинете, хмурилась, думала, грызла ногти. Рихард сегодня почти не разговаривал с ней, а то, что ей доставалось, было настолько сухим и враждебным, что хотелось плакать. Но она держалась, думая о том, что так не может больше продолжаться и им надо поговорить, подобное поведение не приемлемо профессионально и невыносимо по-человечески. Целительница подбирала слова, но, чем дольше она это делала, тем сильнее смягчалась. И вместо того, чтобы высказать, наконец, наболевшее, решила, что попытается в очередной сто первый раз помочь Рихарду найти утешение, какое бы несчастье ни мучило его.
Наполнившись решимости, доктор Милтон, зная обыкновение наставника просиживать вечера над практической стороной исследования, направилась искать его. В Мунго было пусто. Кабинеты приёма стояли во мраке безмолвные, в палатах стих шум и возня. Лишь молоденькие сёстры на посту шушукались, обсуждая, сколько галлеонов стоит новенькое платье для визитов, хотя у самих в кошельке, дай Мерлин, если была хоть полусотня кнатов. Они уже привыкли к поздним похождениям колдомедиков, поэтому лишь притихли, сдержанно улыбаясь, когда Эмма быстрым шагом прошествовала перед ними, разнося по коридору эхо своих шагов.
Милтон открывала кабинет за кабинетом, тихо прокрадывалась в палаты и даже засовывала нос в кладовые, но нигде затаившегося Рихарда не было. Эмма уже было решила, что он благоразумно вернулся домой, не дожидаясь полуночи, поэтому, выдохнув со смешанными чувствами побрела к выходу с этажа, но что-то остановило её. Целительница вспомнила о последнем месте, которое излюбил Рихард для своих научных изысканий – палаты безнадёжно больных душевными расстройствами. Воздействовать на пациентов разрешалось лишь официально с соблюдением протокола и уж никак не после отбоя, но как знать, вдруг он решил понаблюдать.
Уже на пути в этот обособленный закуток Эмма ощутила тревогу. В этом месте можно было ожидать чего угодно – воплей, стонов, невообразимых звуков, но то, что сначала едва, а потом всё громче доносилось до слуха заставляло кровь тревогой пульсировать в висках. Эмма прибавила шага и поняла, что очередной вскрик в буквальном смысле захлебнулся.
Девушка порывисто распахнула дверь, и ужас ледяными мурашками пронёсся по её позвоночнику. Рихард топил в ванной пациента, но страшнее было не это, а его лицо, упивавшееся своим зверством. Мгновение Эмма пребывала в оцепенении и, вырывавшись из него, ринулась вперёд, вскрикнув:
- О, Мерлин! Прекратите!!
Не думая ни о чём, кроме несчастного больного, доктор Милтон дёрнулась к нему, пытаясь поднять над водой, которая расплескалась на одежду девушки.
- Вы что творите?! Как вы можете?! – Эмма широко уставилась на колдомедика, она задыхалась от возмущения и паники, прочего она ещё не могла осознать.
- Дышите, давайте, сэр, дышите, - контрастным истошно-заботливым шёпотом она сказала обмякшему мужчине, переворачивая его на живот, чтобы он мог отхаркать лишнюю воду, придерживая его одной рукой, второй она неловко ухватила палочку. – Анапнео!
Дышать бедолаге враз стало легче, выплюнув воду прямо на халат Эмме, он начал бормотать что-то бессвязное, и целительница выдохнула, но ненадолго.
[AVA]http://s4.uploads.ru/GqUWo.gif[/AVA]

Отредактировано Emma Milton (2017-09-13 21:59:50)

+1

4

Это удовольствие похоже на триумф хищника, который наконец впивает свои зубы в жертву и чувствует, как она умирает в его пасти, как стекает кровь по шерсти и меху. Фромм в эту минуту не понимал, как он раньше жил без этого ощущения, схожего по своему эффекту с наркотиком. Насилие - отличный способ почувствовать безграничную власть и силу. Особенно оно пьянит тех, кому всего этого не доставало прежде.
Женский вопль вывел из оцепенения, и Рихард инстинктивно ослабил хватку. Он выпустил больного, который вынырнул не без помощи появившейся Милтон и зашелся кашлем - в который раз. Фромм оскалился, на этот раз от раздражения и гнева, и вскочил со стула, на котором сидел до сих пор рядом с ванной. Он ничего не отвечал на возмущения Эммы, лишь испепеляюще смотрел на нее, сердито расхаживая по комнате. Она кинулась на помощь этому психу, хотя он бы очухался и сам. Нечего с ним возиться. Как-то ревностно он наблюдал за этим, тайно жалея, что пациент не задохнулся. И еще больше жалея, что он закричал. Если бы не это, Милтон не помешала бы и можно было бы работать спокойно...
От поглотившей досады, легшей поверх гнева, Фромм не выдержал и со всей силы пнул стул, отчего тот врезался в стену с грохотом и лишился ножки. Кулаки были сжаты так, что костяшки побелели от напряжения. Ненависть клокотала внутри. Ко всему: к Эмме, что была до тошноты мила, к пациенту, который столько лет не покидает состояния морального овоща, к коллегам, которые, как казалось, ни черта не делают. Ко всему.
- Я просил не вмешиваться! - проревел он на доктора Милтон, тяжело дыша. Стекло на окне позади него при этом задрожало, а оставшаяся в ванной вода заплескалась сама собой. Свечи в лампах затрепетали. Испуганный вид и Эммы, и пациента позволил ему немного успокоиться. Вдох. Выдох. Кулаки разжались, комната перестала дрожать.
В воцарившейся тишине послышалось невнятное бормотание несчастного пациента, который, все еще сидя в ванной по пояс, спрятал голову в коленях. Всё внимание Фромма было перенаправлено на него. Он резко подошел к ванне, присаживаясь на корточки и не боясь промочить обувь на мокром полу. Резким движением он поднял голову больного за волосы и заглянул ему в глаза. Глаза смотрели со страхом - с осознанным страхом - и не отрывались от доктора Фромма.
Австриец страшно засмеялся, быстро поднимаясь на ноги, и вновь заходил по помещению.
- Сработало, - сначала тихо, а потом почти крича констатировал он. - Сработало!
И он снова засмеялся, оперевшись о подоконник. На минуту он с ужасом осознал, что больше всего его радует не то, что пациенту стало лучше, а то, что теперь этот агрессивный метод можно будет использовать больше и чаще. И что можно утереть нос девчонке Милтон, которая верит только в лечение подушками и горячим чаем с травами.
Эта мысль заставила с вновь нахлынувшим раздражением посмотреть на Эмму. Она прервала процедуру и не дала довести ее до конца. Пациенту лучше, но могло быть еще лучше, если бы не вмешательство этой наглой напыщенной девчонки... Слова гнева застряли в горле.
Ее одежда намокла, платье прилипло к груди и животу, обнажая ее формы. Халат, тоже мокрый, ничуть не спасал, ибо ничего не закрывал от посторонних глаз. Вырез, кажется, стал еще глубже, чем прежде. И как он раньше не замечал эти форм? По оголенным участкам кожи на груди, которая вздымалась от частого дыхания, стекали влажные капли. Ключица блестела от воды и манила к себе.
У каждого человека есть желания, которые он не сообщает другим, и желания, в которых он не сознается даже себе самому.
Фромм тяжело задышал, с темным огнем в глазах глядя на Милтон. Внутри заныло, и он с трудом оторвал взгляд, с какой-то ревностью глянул на больного и, не сказав ни слова, стремительно вышел. Хлопок двери донесся до него как сквозь вату. В ушах пульсировало.
Разозленный на Милтон и на себя, он ворвался в свой кабинет и кинулся к тетради с записями. Работа всегда его успокаивала. Едва взялся за перо, как заметил влажные капли, падающие на стол - рукава халата были мокрыми после прерванной процедуры. Выругавшись, он спешно снял халат, бросив его на спинку стула, и засучил рукава рубашки, которые тоже были немного влажными. Но это стерпеть было несложно. Вновь взялся за перо и сделал запись:
"Агрессивный метод принес улучшение. Требуется подтверждение другими случаями".
Жар в груди не унимался, и он отбросил перо. Он так и не садился, и теперь тяжело дышал, склонившись и уперевшись руками о стол. Как будто что-то душило его. Он ослабил галстук и закрыл глаза, но навязчивые мысли и ненависть не уходили.

* Зигмунд Фрейд

Отредактировано Richard Fromm (2017-08-24 01:18:09)

+2

5

Табурет с такой силой направился прямиком в стену, что Эмма даже подумала, что это действие заклинания, а не руки мужчины. Целительница невольно вздрогнула, зажмурившись, с трудом заставив себя вновь открыть глаза. Зрелище заставляло сердце уходить в пятки, ещё никогда она не видела Рихарда таким. Трудно сказать, видела ли она до того вообще когда-либо человека, способного на такой неистовый гнев. В семье на Милтон голоса не повышали, коллеги лишь изредка позволяли себе лишнего, предпочитая изливаться желчью за спиной, а Рихард…Рихард держался сдержанным и рассудительным. Какой там!
Его эмоции, острые, ледяные, напористые, пропитывали всё вокруг, заставляя бунтовать даже огонь и воду, забираясь в недра стен, клокоча на стёклах. Голос австрийца, вдруг чужой и резкий, устрашающим рыком пронёсся по комнате. Эмму пробила дрожь, от страха сдавило горло, будто незримые руки ненависти доктора Фромма пытались дотянуться до тонкой шейки девушки и безжалостно сомкнуться на ней, сжать в роковых тисках до потери пульса. Эмма боялась говорить, боялась поймать его разъедающий до костей взгляд. Она лишь впилась пальцами в больного, не соизмеряя силы, не решаясь выпустить его из рук, но приближение Рихарда заставило её отпрянуть. Он резко ухватил пациента за волосы – Эмма оцепенела – и разразился смехом, восклицая в триумфальном возбуждении. Милтон жалась к холодной ванной, её пробивал озноб от того, что она видела. Ей доводилось присутствовать при осмотре буйных пациентов, но это совсем другое. Она не была к этому готова и терялась как ребёнок. Девушка не думала взять палочку или ответить что-либо, целительница лишь молча сидела на полу с широко открытыми глазами, в жилах ощутимо пульсировала кровь, живот заныл спазмами.
Эмма подняла взгляд и нервно сглотнула, Рихард смотрел на неё, и в его глазах плясали черти. Целительница не выдержала этого тяжелого дикого взгляда и отвернулась. Новый громкий шум снова заставил её вздрогнуть. На этот раз захлопнулась дверь за доктором Фроммом. Милтон медленно прерывисто выдохнула, обмякнув, уткнувшись лбом в холод эмалированного края ванной, зажмурившись и пытаясь перевести дух.
- Гриндилоу! Гриндилоу! – заверещал больной, начав боязливо барахтаться. Эмма собралась с силами, поднялась. Коснувшись палочкой водной глади, она иссушила её, затем и свою одежду. Она помогла мужчине опереться о своё плечо и не без труда вытащила его из злополучного сосуда.
- Тише, сэр, сейчас я верну вас в постель, - произнесла целительница как-то бесцветно, устало. Эмма покосилась на ножку от расшибленной табуретки и нахмурилась.
Пытаясь не привлекать внимание, целительница дотащила пациента до койки и уложила. Доктор Милтон, преисполненная праведного возмущения, рванула к кабинету наставника. В коридоре она остановилась. Ей стало страшно, но она сумела пересилить себя. Её всю колотило от волнения, и всё же белокурая целительница распахнула дверь, тут же плотно закрыв её за собой, чтобы их не услышали. Стоило сразу донести об этом вопиющем случае, но Эмма не могла так поступить с Рихардом.
- Доктор Фромм! – строго начала она, пытаясь скрыть свою робость. – Что всё это значит?! Что вы себе позволяете? Это…это просто…дико! Вы чуть не убили его! – с каждым новым словом девушка распалялась всё сильнее, её голос надрывался отчаянием, она подходила ближе.
- Я не верю своим глазам! – продолжала целительница. – Вы не могли с ним так поступить! Вы не могли так поступить со мной! Вы обещали, что наши опыты не причинят… - доктор Милтон не смогла договорить, задыхаясь. Её губы едва заметно задрожали. Эмма пристально смотрела на Рихарда. Её слова обвиняли его, но внутри она так надеялась, что сейчас он всё объяснит. Что это какая-то нелепая ошибка, и всё совсем не то, чем показалась на первый взгляд. Может, этот человек причинил зло ему или кому-то из близких? Жестокости должно быть объяснение, должно!
[AVA]http://s4.uploads.ru/GqUWo.gif[/AVA]

Отредактировано Emma Milton (2017-09-13 21:59:32)

+1

6

Я думал, я, как скала, неколебим и тверд,
И вот этот камень весь источен и стерт.
Очнулся спящий вулкан и сжигает меня живьем,
И в нем моя гибель, и счастье тоже в нем.

Сердце продолжало болезненно биться где-то у горла, мешая успокоить дыхание. Горло давило от раздражения, и Фромму никак не удавалось успокоить себя, а это не только злило еще больше, но и пугало. Прежде ему легко удавалось контролировать себя. Более того, гораздо сложнее было эмоции проявлять, а скрывать их было не усилием, а привычным состоянием. Что же теперь? "Теперь ты сходишь с ума" - ехидно прозвучало в голове, и австриец странно ухмыльнулся, наклоняя голову и вздрагивая в беззвучном смехе.
Чтобы не заболеть нам необходимо начать любить и остается только заболеть, когда вследствие несостоятельности лишаешься возможности любить.*
Ненависть и раньше преследовала его повсюду, но ему удавалось ужиться с ней и придушить, спрятать где-то в закромах души, чтобы она никому не мешала. Но теперь она будто вырвалась из своего плена и поглотила все, что было вокруг ценного. Откуда она взялась? Как давно? Все ответы зарыты в детстве. Но почему это пожирает его сейчас? Что так спровоцировало ее?
"Ты идиот, а не ученый, если не знаешь ответ, - вновь появился ехидный голос. - До сих пор убийства никому не приносили счастья, и ты будешь терзаться этим всю жизнь".
"Заткнись, - отвечал Рихард сам себе. - Я сделал то, что должен был, и только так мог обрести покой".
"Ну и где твой пресловутый покой?"
Новая вспышка ярости, вызванная внутренним диалогом с самим собой, была выплеснута крепким ударом кулака по столу. Он ни на чем не мог сосредоточиться, злило абсолютно всё. И, кажется, он был бы не против убивать еще. Ничто еще не приводило его в такой восторг, как насилие. В такие минуты он был теперь совершенно доволен.
Но так нельзя. Надо привести разум в порядок. С трудом вздохнув, Рихард снова склонился над записями, присаживаясь на стул с неохотой. Работа дисциплинирует мозг, отвлекает от всего лишнего и концентрирует внимание на деле. То, что нужно.
Однако он даже не успел взять пера. Последняя записанная им строчка (выведенная более размашистым и грубым почерком, чем прежде) напомнила о недавнем пациенте и прерванной процедуре. Снова поднялась обида на Милтон. И не страх, а гнев на то, что она запросто может его сдать. Впрочем, возможно, она не решится. Девчонка слишком податлива, чтобы жаловаться. К тому же, она покажет себя последней идиоткой и сильно его разочарует, если решит жаловаться. Ведь он делал то, что должен был. Делал все правильно. Улучшение состояния пациента доказывают это.
Он всё делал правильно. И не его вина, что Милтон этого не понимает.
"А вот и она. Как предсказуемо".
Ее звонкий до скрипа зубов голос воскликнул его имя, выводя из оцепенения. Он поднялся, однако даже не повернулся. Остатки здравого смысла и интуиция подсказывали ему, что если он посмотрит на нее, то случится что-то страшное.
Ей хватило смелости прийти сюда и учить его. Ругать его. Обвинять его. "Какая ты смелая". Но ее отвага вызывала не восхищение, а только безумное раздражение. Выводили из себя ее наглость, ее навязчивость, ее правильность, ее праведность... Ее откровенная глупость.
- ...Вы чуть не убили его! - тем временем возмущалась Эмма.
- Я знаю, что я делал, - негромко, но напряженно ответил Фромм, лишь чуть повернув голову. Он не надеялся, что целительница в запале своего возмущения его услышит.
- Я не верю своим глазам! – продолжала целительница. – Вы не могли с ним так поступить! Вы не могли так поступить со мной!
Австриец как-то жестоко ухмыльнулся, но тень удачно скрывала его лицо. В кабинете вообще было по-вечернему темно - освещение давала лишь одна свечная лампа на столе.
- Вы обещали, что наши опыты не причинят…
- Вреда?
Он наконец повернулся, но все еще не смотрел на нее, хотя вид был по-прежнему сердит. Голос его звучал холодно, но сдержанно, тем не менее, заметно было, что за этой сдержанностью прячется буря.
- Жаль, что для вас это открытие, но лечение порой бывает очень болезненным. Просто поправлять подушки мало. Иногда нужны кардинальные меры. Агрессивные меры. Борьба с болезнью - это война, а на войну надо выходить с мощным оружием, а не травяным чаем.
Он чуть оскалился в презрении, но лишь на пару секунд.
- Не разбив яиц не приготовить омлет. Слышали такую пословицу? Жертвы необходимы. А то, что вы видели - это не жертвы... Это обычная процедура, - он усмехнулся. - Мне жаль, Эмма. Жаль, что вы настолько глупы, недальновидны и уперты, что не понимаете этого. Видимо, я ошибся в вас.
Он поднял взгляд, забыв о своем обещании не смотреть на нее. Изнутри обдало жаром. Платье все еще обтягивало ее фигуру, и на этот раз было видно, как оно облепило ее стройные ноги. Ее возмущенное и испуганное - да, Фромм отчетливо видел страх, который пьянил его - лицо в полумраке кабинета приобретало особенную прелесть, а глаза блестели.
Бессознательное не знает слова «нет». Бессознательное не может ничего другого, как только желать.*
Целитель тяжело вздохнул, тщетно пытаясь себя успокоить, но что-то, чего он не мог осознать, повело его вперед. Он плавно, словно хищник, преследующий добычу, подходил к Эмме всё ближе.
- Я знаю, вас всё это возмущает, - с подозрительной заботой вдруг заговорил Фромм. - Вы хотели только нести добро, свет и справедливость, и не дай Мерлин кого-то обидеть, не говоря уже о том, чтобы сделать больно. Я вас удивлю, но жизнь вообще несправедлива! - распаляясь вдруг, воскликнул он. - Но вы упорно не хотите этого видеть. Потому что боитесь, не так ли?
Рихард подобрался к ней совсем близко, вынуждая ее отступить к стене, чтобы избежать его прикосновения.
- Боитесь, потому что не выдержите. Нельзя быть такой слабой, Эмма.
Он тяжело дышал, уже не отрывая подернутого страстью взгляда от девушки. Она была загнана в ловушку.

* Зигмунд Фрейд

Отредактировано Richard Fromm (2017-08-25 01:05:34)

+1

7

Он выплёскивал гнев так, будто давно желал сказать всё это. Неужели вечерами за чашкой чая он смотрел на неё и считал набитой дурой, неужели был так сильно ею разочарован, но подчиняясь такту не говорил в лицо. До этого момента. Эмма с трудом держалась, чтобы не заплакать, слышать подобное от Рихарда было невыносимо.
- Сожалею, что я вас разочаровала, - еле слышно выдавила Милтон, её голос дрогнул, в нём сквозила обида. Эмма старалась не поддаваться на провокацию, не исходиться желчью в ответ, но она не могла противиться накатившим эмоциям. – И это взаимно, - бросила целительница с презрением. Фромм был вдумчивым светилом, рассудительным гением, но теперь походил на беспощадного фанатика, на пуританского инквизитора, жаждущего перебить десятки окрестных девиц, чтобы найти одну зловредную ведьму.
Колдомедик медленно приближался, Эмма отступала назад. В полумраке его глаза отливали недобрым масляным блеском. Какое-то странное чувство заныло внутри, сначала тихо, а потом всё громче, истошнее, но девушка предпочла проигнорировать его.
Рихард вдруг заговорил вкрадчиво, и Милтон простодушно повелась, не разгадав подвох. Казалось, он приходит в себя, но тут он повысил голос, заставив Эмму очередной раз вздрогнуть. Ещё один шаг, и целительница почувствовала, как каблучок её туфельки уткнулся в напольный плинтус. В горле пересохло. От взгляда мужчины по телу пробежали ледяные мурашки. «Это ли Рихард? Это не он! Не он! Или, напротив, это – его истинная личина?» - с ужасом думала Эмма, ощущая лопатками холодное прикосновение стены. Ей стало не по себе. Она не знала, что ответить доктору Фромму, да и требовался ли ответ. Хотелось злиться в ответ, но Милтон научилась усмирять себя. Она вдохнула, медленно выдохнула сквозь приоткрытые губы и выпалила:
- Вы злитесь! Вы забыли себя от гнева! Я не знаю, почему, но я прощаю вас, - стойко заявила доктор Милтон, собирая последнюю волю и пытаясь, скорее для себя самой, оправдать своего наставника. - Я прощаю вас за то, что вы сказали мне, но не за то, что вы сделали! Вам придётся оставить это, иначе я буду вынуждена принять меры! Так нельзя, должен быть другой путь! Мы найдём другой путь, обещаю! – она подняла на него свой привычный мягкий взгляд.
Эмма пыталась понять его жажду к поиску лечения любой ценой, отчаяние после стольких неудач, но её предупреждения звучали нелепо. Она думала, что убедительно предостерегает, почти угрожает, взывая к гуманности, но на деле лишь лепетала, смягчаясь и надеясь, что это, как прежде бывало, вызовет отклик в душе австрийца.
[AVA]http://s4.uploads.ru/GqUWo.gif[/AVA]

Отредактировано Emma Milton (2017-09-13 21:59:20)

+1

8

Он уже явно потерял себя. Что-то необъяснимое управляло им, и это что-то было гораздо сильнее него. Остатками здравого разума он понимал, насколько ужасно то, что происходит и насколько ужасно то, чего он теперь жаждет. Но жажда эта была настолько сильна, что, кажется, он не выживет, если не утолит ее. Ее невозможно было преодолеть, как не может преодолеть ее вампир с наступлением ночи.
Никогда еще прежде он не желал чего-то так сильно и невыносимо. И это желание вкупе с гневом давало ядерную смесь.
Ее слова но слушал с раздраженным невниманием, которое свойственно тем, кто обеспокоен совершенно другими вещами. И причина беспокойства Фромма была так близко, что ему уже было не так важно, какие звуки она из себя извлекает. Тем не менее, смысл ее слов доносился до его разума, однако мягкий взгляд и смиренный вид не успокаивали и не умиляли, как раньше, а выводили из себя. Ему хотелось, чтобы она злилась, боялась, возмущалась, кричала, дралась - всё, что угодно, только не этот телячий взгляд с видом покорности монашки. Маленькая, глупая, невинная овечка. Так и хочется съесть.
Фромм оскалился.
- Другого пути нет, Эмма.
Ему хотелось подробнее объяснить ей все преимущества и явные недостатки метода, хотелось показать, что этот метод действительно работает, но научная мысль улетела прочь, едва зародившись. Почему-то казалось, что силой доказать свою точку зрения будет гораздо быстрее. Фраза, брошенная как начало монолога, повисла в воздухе, оставляя за собой право остаться лишь философским замечанием.
Австриец тем временем, забыв уже про собственные слова и идеи, предпочел вернуться к своему главному желанию, которое неистово пульсировало во всем теле.
- Как вы сказали? Будете вынуждены принять меры?.. - он был уже совсем близко и мягко коснулся ее бедра, не удержавшись и одновременно не желая спугнуть. - А сможете?
Уже не прикрытая ничем насмешка отвлекала от того, как его рука скользнула ниже, забираясь под халат и обнимая легкую ткань.
- Принимайте меры, meine schöne*.
Он сам не заметил, как вдруг проявился родной язык, спящий до сих пор в закромах памяти.
Внутренний зверь, вырвавший на свободу, сжал ее бедро и, прижав Эмму собой к стене, впился наглым поцелуем в ее губы, не позволяя ответить. Собственно, на ее ответ ему, по сути, было плевать. Теперь интереснее всего было ее дразнящее тело, оказавшее наконец в его власти.

* meine schöne - красавица моя (нем.)

Отредактировано Richard Fromm (2017-08-28 11:54:00)

+2

9

Рихард грозовой тучей надвигался на неё, делая воздух вокруг себя тяжелее и удушливей. Эмма была в эту минуту скорее растеряна, чем напугана. Её сбивала с толку эта его новая манера держаться и говорить. Доктор Милтон покачала головой и хотела было заверить, что иной выход есть всегда, пусть он тернист и далёк, но имеет ли это значение, если он правильный? Фромм же в аргументах не нуждался. Зарницы сверкали в его глазах, но раскат, пробирающий внезапностью до нутра, раздался позже.
Ещё ближе. Целительница смотрела на него снизу-вверх. Тревога всполохнула внутри, лопатки упирались в холодную стену, а впереди всё ощутимее поток его дыхания. Эмма задержала вдох, сердце отдало ударом где-то в животе. Фромм усмехался над ней и её наивной самоуверенностью, над верой в то, что всё должно быть по правилам.
Пальцы австрийца будто невзначай проскользнули по бедру девушки. Милтон пугливо вжалась в стену, но не могла допустить мысли, что он её действительно тронет. Рихард мог припугнуть, проучить, но не более. Эмма пребывала в глубочайшем убеждении, что знает его. Ведь они провели бок о бок столько дней! Дней…какое глупое мерило. Но они казались целительнице целой вечностью, будто так было всегда. Будто они уже много лет исписывают дневники и пьют чай до глубокой ночи. Милтон готова была боготворить этого человека. Её наставника, блестящего ума и упорного, честного колдомедика. Человека, который стольких безнадёжных желал спасти! И не просто желал, а отдавался с головой этой цели.  Позволение даже просто послушать как шуршит его перо, когда доктор Фромм делает записи, - казалось честью, а возможность позаботиться о его нуждах – счастьем.
И в один миг всё рухнуло. Вкрадчивые слова - немецкий привкус в эпиграфе грядущего зверства. Мужчина хищно дёрнулся, рванув на неё. Эмма взвизгнула, но этот звук потерялся где-то в глотке Рихарда, который жадно терзал её губы. Целительница только теперь осознала, что оказалась в западне. Эмма зажмурилась, пытаясь кричать, но издавала лишь глухой рёв. Одной рукой она попыталась дотянуться до палочки, другой упёрлась в грудь Фромма, надеясь оттолкнуть его или хоть немного увеличить расстояние. Прикосновения блудливой ладони под халатом вызывали панику и стыд. Эмма, тяжело дыша и воя, пыталась вырваться, дёргано подаваясь то в одну, то в другую сторону. А в голове мысли только о том, что это кошмар, ночной кошмар. Такое явью просто не может быть! Эмма широко открыла глаза, уставившись на коллегу взглядом, полным мольбы, ужаса и отчаяния. От беспомощности подкашивались ноги.
- Нет! Отпустите! Умоляю! Умоляю! Рихард! Не надо! Прошу! – вырывалось у Эммы, пропитанной животным страхом. – Не-ет! Умоляю! – девушка захлёбывалась, всхлипывая и задыхаясь. Она пыталась визжать и молила, забыв о гордости, надеясь воззвать к чему-то человеческому, что должно быть в докторе Фромме. Его прикосновения были такими мерзкими, беззастенчиво-грубыми. Милтон, для которой близость с мужчинами ограничивалась объятиями и поцелуями, сгорала от стыда и отвращения. Больнее всего было то, что Эмма не ожидала такого вероломства от человека, делу которого намеревалась посвятить всю свою жизнь. Человеку, которому она доверяла. Всё это было отвратительно и просто уму не постижимо.
[AVA]http://s4.uploads.ru/GqUWo.gif[/AVA]

Отредактировано Emma Milton (2017-09-13 21:59:04)

+1

10

Неудивительно, что ее бравада оказалось не больше, чем тонким тявканьем маленькой собачки. Она могла угрожать сколько угодно, взывая к совести и к высшим чинам, однако, стоило случиться реальной опасности, поджала хвост и взмолила о пощаде. И это пьянило еще больше.
Любого хищника наверняка собьет с толку, если жертва вместо того, чтобы бежать, просто будет стоять или, еще хуже, пойдет навстречу. Это заложено самой природой: хищник должен догонять, а жертва - убегать. Побег означает страх. Страх смерти, жажда жизни. Всё это провоцирует выплеск адреналина, который дает силы бежать так, как будто в последний раз (очень вероятно, что так оно и будет). Этот страх, эта жажда и этот адреналин пьянят хищника, заставляя его бежать еще быстрее. И пока он бежит, он уже представляет, как его клыки впиваются в шею и пускают алую горячую кровь. И чем ближе они друг к другу, тем сильнее запах крови, тем яростнее хищник догоняет добычу.
Здесь тоже работал этот банальный животный инстинкт. Неизвестно, как бы повел себя Фромм, если бы Эмма просто смирилась. Но ее сопротивление раззадорило его. А ее мольбы показывали страх, который он жадно впитывал, насыщая свои силы. Говорят, у страха есть запах, но его очень трудно уловить. Каким бы ни был это запах, ясно точно: он пьянит получше добротного виски.
И еще совершенно ясно то, что дискуссия о методах лечения зашла явно не в то русло, однако не нравилось это лишь одному из собеседников.
Опьяненный, Фромм поймал ее руки и с силой прижал к стене, дабы ограничить ее сопротивление. Ее дерганья, конечно, забавляли и заводили, но довольно скоро это начинает утомлять. Устав ловить ее губы, он нагло припал к ее шее, ощущая дурманящий аромат ее кожи и чувствуя биение артерии. Кровь совсем близко.
Ее крики и мольбы упорно игнорировались, и то, что она шумела как будто бы на всю больницу, не беспокоило Фромма. Уже давно он позаботился о звукоизоляции в своем кабинете, дабы крики пациентов не отвлекали его от работы. Разумеется, этот принцип работал и в обратном направлении.
Крики Эммы не побеспокоят сегодня несчастных больных.
Но вот дверь лучше запереть - неизвестно, кому захочется сунутся сюда в столь поздний час. Поймав бьющиеся руки Эммы и прижав их к стене ненадолго одной своей ладонью, австриец торопливо, дабы не отвлекаться надолго, махнул изъятой из чехла на поясе палочкой в сторону двери, запирая ее.
Colloportus.
К слову о палочках. Вернув свою на место, он, все еще удерживая непослушные руки девушки, настойчиво забрался к ней под халат, гуляя по ее телу, пока не наткнулся на ее палочку, которая была тут же отобрана и откинута на пол самым бездушным образом.
Ее безоружность дразнила внутреннего зверя, а ее попытки вырваться злили. Чуть ли не прорычав, колдомедик рывком перевернул ее, прижимая лицом к стене и удерживая собой. В запале он вновь припал губами к ее шее, с жадностью покусывая. Биение артерии убежало от него, но близость крови не переставала сводить с ума.
Близость ее бьющегося тела заставляла его душу гореть адским пламенем, а кровь кипеть. Животный инстинкт взял вверх, и всё человеческое было забыто. Он был настолько одурманен, что вряд ли понимал значение ее слов и мольб. Он ощущал жар из-под ее халата и прижимался ближе, схватив ее за запястья одной рукой и блуждая по ее телу - другой.
"Неудобно" - капризно проворчал внутренний голос, и Фромму оставалось лишь с ним согласиться: с прижатой к стене ерзающей девицей многого не добьешься. Озверев, он собрал девушку в охапку, не обращая внимания на ее сопротивление (безумство и адреналин придали ему большую силу), и резко, не давая опомниться, бросил животом на стол, тут же заломил ей руки и подобрался сзади. Без лишних прелюдий - погоня за добычей и без того сильно изнурила и теперь зверь требовал награды - Фромм задрал ее юбку и спустил белье.
Горячо, но сухо. "Я буду звать тебя Сахарой" - съязвил внутренний голос, и Фромм ухмыльнулся, хищно скалясь. Не теряя времени, спешным и ловким движением разобрался с брюками, чтобы получить свою награду. Жаль только, нет сил, терпения да и желания добавить ей влаги.
"Плевать".
Она наверняка уже успела заметить его желание, будучи прижатой к стене, а теперь она имела удовольствие познакомиться с этим его чувством совсем близко. Ее оголенное тело манило и звало к себе вопреки отчаянным крикам его обладательницы. Фромм не стал дожидаться приглашения.
Стол пошатнулся под его напором, однако желаемого австриец не достиг. "Слишком туго". Эта девчонка доставляет слишком много хлопот. Злясь, он выругался и повторил с большей силой. И еще. И еще. "Не сопротивляйся, милая, это уже неизбежно". А стол кряхтел и качался под ними.
Пришлось держать ее крепче, так, чтобы почти полностью лишить ее возможности к сопротивлению. И наконец, с очередной попыткой... удалось узнать ее глубже. С некоторой брезгливостью он заметил кровь.
"Так вот оно что. Бедная девочка".
Но жалости не было места в его душе, всё заполняло желание. Животное и темное желание. Ему он и дал волю в полной мере.

+1

11

Рихард никогда не казался хоть сколько тщедушным, но Эмма и не задумывалась, сколько в нём физической силы. Она слышала, порой и от него самого, что тот побывал на войне, где мало просто умело орудовать палочкой, ведь то была война магглов, где, увы, страдали не только они. Может и его происхождение накладывало отпечаток. Волшебники стремятся к совершенству своей магии, а не тела. Фромм же был крепко сложен и имел сильную хватку. Целительнице, которую можно было бы отнести к созданиям скорее хрупким и нежным, и вовсе эта сила казалась безграничной.
Мужчина стиснул её запястья, ему хватало для этого одной ладони, в то время как вторая изучала изгибы тела пленницы. Эмма визжала, кричала, что было сил, выла, но вопреки надеждам, никто не спешил на её зов. Рихард жадно касался кожи, когда его зубы сомкнулись на шее, где трепетала кровяная жилка, Милтон допустила безумную мысль, что колдомедик- вампир. Но уж лучше это было бы так. Это не был апогей - пытка только начиналась. Эмма видела слева дверь, совсем рядом, нужно было только дёрнуться и выскочить в коридор. Она пыталась обмякнуть, чтобы усыпить бдительность Фромма, а потом рвануть, но он с готовностью возвращал её на место, сильнее упирая в стену. Эмма не видела манипуляции коллеги, но услышала щелчок щеколды и замка. Запер. Австриец, не смотря на всю пылкость, оставался предусмотрительным. Он поспешил окончательно обезоружить жертву, выхватив и отбросив подальше её палочку. Надежды не осталось.
- Доктор Фромм! Не надо, пожалуйста! Рихард! – продолжала сквозь слёзы умолять девушка, но тот равнодушно развернул её лицом к стене. Эмма взвизгнула очередным: «Нет!» и ударилась лбом о стену. Она чувствовала шумное дыхание за спиной, нетерпеливые прикосновения к телу, тиски его рук. Колдомедик мерзко прижимался к ней сзади, подобно зверю на случке. Эмма не оставляла попыток вырваться, пока не случилось непоправимое. Но Фромма это только распаляло, делая безумнее прежнего.
Резко схватив блондинку, он небрежно бросил её на стол, будто она была не человеком, а всего-навсего твидовым пальто. Столешница с размаха врезалась в живот. Рихард, не соизмеряя сил, заломил несчастной руки. Эмма вскрикнула от боли. Ей щипало глаза от слёз и растёкшейся туши, заляпавшей лицо. Милтон зажмурилась, дрожа. Сейчас она проклинала моду за то, что делала её ещё более беззащитной, вспоминая бабушкины турнюры и корсеты. Рихарду же ничего не стоило обнажить девицу. Стыд накатил новой тошнотворной волной, болезненным оцепенением въедаясь в душу. Угрожающе зазвенела бляшка ремня.
Всё произошло быстро. Эмма зажмурилась, не переставая кричать, сначала от страха, а потом от невыносимой боли. Она ощутила пугающий напор и пыталась выгнуть спину, лишь бы бёдра мужчины оказались дальше. Всё её тело сопротивлялось ему, но безуспешно. Эмма издала истошный вопль, содрогнувшись. Всё должно было быть не так.
Столько лет недотрога Милтон слышала упрёки и насмешки. Её семья была старомодных взглядов на отношения полов и даже ввергнувшаяся в привычные устои свобода не сумела пошатнуть этих принципов. Сверстницы Эммы были куда более легкомысленными, они нередко не гнушались добрачных связей, беззастенчиво наслаждались чувственными удовольствиями. В крайности погружались немногие, но всё же к годам мисс Милтон едва ли остались те, кто не познал мужчину в браке или вне пристойных уз. Эмма, конечно, не была фригидной или радикальной феминисткой, и телом, и духом она желала любви мужчин. Она пребывала в убеждении, что телесная связь есть венец чистых сердечных чувств, которые не должны чураться брака. В тихие летние вечера, когда особенно пахнет сонными цветами, а в чернильном небе мерцают искорки звёзд, Эмма представляла себе свою первую близость: брачное ложе, шёлк и вазы со свежими лилиями, тёплый камин, натопленный виноградными ветвями, источающими тонкий аромат, и нежность ласкового взгляда того единственного, ободряющий шёпот, пылкие признания, в которых растворяется страх и неловкость девичьего смущения. Теперь это навсегда останется там, в грёзах летних вечеров. Эмма плакала навзрыд. Всё пустое. В чем тогда смысл? Ей вспомнился давний разговор с преподавателем Трансфигурации. И стало горько.
Целительница закрыла глаза, она поблагодарила высшие силы, что не видит сейчас лица Рихарда. Это убило бы её. Боль притупилась, но не стала тише. Фромм истязал её собой, алчно, ненасытно. Эмма слышала его рычание и глухие стоны. Она брыкалась, пока отчаяние не поглотило её. Было так жутко, что Эмма мечтала упасть в обморок, лишь бы хоть мгновение не чувствовать этой дикости. Ещё несколько попыток вырваться окончательно лишили её сил, воли и каких-либо чувств. Хуже прочего было глубокое разочарование. Девушка апатично обмякла, перестав шевелиться. Она с ужасом смотрела в одну точку, уходя в себя, и ждала, когда это зверство закончится. Ей отчаянно хотелось умереть тут же, чтобы не думать о том, что будет после.
[AVA]http://s4.uploads.ru/GqUWo.gif[/AVA]

Отредактировано Emma Milton (2017-09-13 21:58:49)

+1

12

Wenn es dunkel wird
Die Seele sich in lust verirrt
Der Sonnentod ist mir vergnügen
Trink das Schwarz in tiefen zügen
- Till Lindemann. Schwarz

Когда опускается, как вуаль, темнота
Теряется в желаньях безумно душа
Закат для меня - восторг наслажденья
Пью залпом я черные страсти мгновенья
- Тилль Линдеманн. Чернота

Дарвинисты не зря говорили об эволюции: человек определенно произошел от животного. Но его отличает от зверя ряд признаков, таких как: разум, речь, воля, вера, мораль. Уберите хоть один из этих отличительных компонентов - и человека в известном его понимании вы не сможете узнать. Это будет что-то дикое, тупое, жестокое - какое угодно - существо, лишь внешне это будет человеком.
Но внутри это будет самое настоящее животное, и руководящие принципы социального существа у него будут заменены тем, что появилось задолго до разума - инстинктами. Инстинкты до сих пор управляют нами. Инстинкт самосохранения не дает нам свалиться в пропасть в угоду праздному любопытству, да и банально подсказывает сделать очередной вдох и не забывать дышать. Инстинкт размножения толкает нас на поиски полового партнера и создание семьи (хотя некоторые ограничиваются лишь первым шагом). Инстинкты живут в нас.
Инстинкт - это опыт предков, заложенный в генах. Предков, которым приходилось не жить, а выживать, которым только неимоверное чутье могло помочь. Разум осознает всю важность этого опыта и не выкидывает его, а хранит в подсознании. В случае опасности или в стрессовой ситуации, когда разум человека парализует, инстинкт садится за руль и принимает решения, однако сам человек отвечать за эти решения вряд ли способен. Его поведение становится примитивным и грубым. Но на это никто не пожалуется, если это спасет жизнь.
Но в данном случае о спасении жизни не может быть и речи - происходило вещь совершенно обратная. Инстинкт губил жизнь - чужую жизнь. Бессознательное, это хранилище потаенных эгоистичных и невозможных желаний, вырвалось на свободу, сместив разум на троне и беря на себя полное управление. Власть бессознательного - власть тирана. Более того, тьма, зародившаяся в душе Рихарда уже довольно давно, заволокла всё, отчего бессознательному не составило труда совершить свое злодеяние.
Мы уже говорили, что человека от животного отличает ряд признаков. Фромм еще походил на человека, но зверь внутри как будто вытеснял его. Если затмение разума он еще мог кое-как контролировать, то рухнувшую планку морали он уже не смог поднять, ибо запросто не заметил ее падения. В какой-то момент он просто обнаружил, что потайные желания, вольные освобождаться разве что во снах, теперь мучили наяву, и мучили так, как мучает недостаток кокаина. Он чувствовал, что может умереть, если не сделает того, что велят ему его желания... А инстинкт, как никогда обостренный, не позволял ему даже думать о смерти. Любому животному нужно выживать.
Самое страшное было то, что в наступившем мраке рассудка он не находил жалости об утраченном человеческом облике, не чувствовал боли этой потери. Он получал безграничное удовольствие: от разрушения, от насилия, от похоти. Он не понимал, как он мог раньше жить без этого.
Эмма была давним желанием, притупленным и задушенным в зачатке. Так, подавляемое, оно изуродовалось и вырвалось на свободу не ангелом, каким рождалось, а монстром, каким стало в своей клетке. Упавшая мораль лишь способствовала этому монстру.
Он жадно терзал несчастную жертву, наслаждаясь ее криками, которые лишь заводили еще больше. Ни капли жалости, даже после обнаружения крови, лишь раздражение - "даже здесь ты оказалась праведной монашкой". Хотелось навредить ей как можно больше. Сунуть ее лицом в реальную жизнь с ее "справедливостью". Он не помнил, когда успел порвать ее юбку и испачкать кровью подол ее халата, не помнил, как в порыве ярости и страсти заламывал ей руки до боли или тянул ее за волосы, но знал, что это доставило ему удовольствие.
Но гораздо большее удовольствие, таилось, разумеется, в главном ее унижении. Он не ожидал, что Эмма окажется настолько порядочной и неиспорченной, однако от этого было хуже только ей - ему же было только приятнее. Особенно, когда с самым тяжелым было покончено и дело пошло гораздо легче... Можно было целиком отдаться этой поглотившей страсти, очерненной яростью.
Это было потрясающее чувство: смесь страсти и ярости. Наверное, одно из самых сильных, какое вообще может ощущать человек.
Она принимала его неохотно, что было вполне объяснимо, и он с боем, словно это была осада крепости, брал ее, одновременно с этим убивая в ней все прекрасное. Последнему он не придавал никакого значения, кроме того, что ему это приятно. Приятно ее уничтожать. Унижение и боль - вот его новая пища, новый наркотик.
Он не сразу заметил, как она затихла, и решил было, что всё закончилось слишком плачевно - но нет, бойкий пульс у нее внутри говорил об обратном. Просто она проиграла - не выдержала обиды. Слабая девчонка. С ощущением триумфа он властно домучил свою жертву, с животным стоном ставя на ней точку жидким и белым. С ней на сегодня покончено.
Несколько секунд, чтобы отдышаться. Выдох, тихая ухмылка и бряцанье пряжки ремня. Высокомерный взгляд на обнаженное и изувеченное страстью тело, словно оценивающий взгляд художника на свое полотно. Захотелось укусить за выпяченное белое мясо в кровяных подтеках... Но нет. Это уже слишком. Слишком низко и глупо для победителя.
- Надеюсь, ты усвоила урок, - хрипло и надменно процедил австриец. "Больше не посмеешь мешать мне".
Выпущенная энергия и полученное удовольствие усмирили его гнев, но не лишили ненависти, пусть и неоправданной. Ненависть не переставала пожирать его душу. С презрением оглядев потухшее существо, он не позаботился о ее дальнейшей судьбе, преисполненный равнодушия, и, отперев дверь, тяжелыми шагами покинул кабинет, не забыв запереть его снаружи.
Он не хотел думать, что с ней будет, куда она пойдет и куда обратится. Ему было все равно, если она пожалуется на него. Если это случится - она лишь даст ему повод повторить свое наказание. Вряд ли ей этого захочется, она же вроде как умная девочка. И плевать, если с позором прогонят из Мунго. У него есть Гриндевальд и Нурменгард, наполненный материалами для исследований. Его ничем не сломать.
А она - справится как-нибудь. Надо было думать, прежде чем перечить.
Никем не замеченный, австриец покинул больницу, чтобы залить искалеченную душу огневиски и засыпать табаком. В груди неприятно саднило, и это было самым верным средством заглушить этот душевный зуд.

Отредактировано Richard Fromm (2017-09-05 23:14:29)

+1

13

В какой-то момент уже не было ни страха, ни ужаса, ни боли. Будто и самой жизни вдруг не стало. До слуха Эммы больше не доносились рык и глухие стоны, монотонный бесчувственный скрип стола, всё это осталось где-то снаружи, а она была внутри, словно под толщей воды или в холодной черноте неба. И среди неестественной тишины вырывался лишь крик: "За что? За что? За что?" Один единственный вопрос, который с таким неуёмным отчаянием снова и снова вырывался из сердца.
Девушка была прижата опухшим влажным от слёз лицом к столешнице, до синяка ёрзая по ней скулой при каждом новом толчке, упираясь животом и рёбрами до тошноты, когда колдомедик наваливался своим весом, забываясь в исступлении своей необузданной похоти. Она перестала скулить, умолять и плакать, затихнув, её губы лишь безмолвно дрожали, пытаясь вывести очередное "За что?". Милтон взывала вовсе не к Рихарду, который решил отомстить коллеге, проявившей нечаянное своенравие, а к мирозданию. Неужели, борясь за чужие жизни, будучи праведной, пытаясь нести свет, она заслужила такую мучительную кару? И чьей рукой? Рукой того, кого сама же возвела на пьедестал в своей душе. Рукой того, кто подарил жизни особенный смысл. И он же его отнял. Как иронично. Как несправедливо. Как жестоко!
Эмма закрыла глаза, растворяясь в чернильной черноте своего горя и бесчестья. Сколько времени прошло, будто целая вечность. И вдруг всё закончилось. Фромм отстранился, по бедру что-то потекло. Мерзко. Целительница не решалась открывать глаз.
- Надеюсь, ты усвоила урок, - сколько ярости и бездушного бахвальства в этом голосе. Эмма не шевельнулась, но зажмурилась сильнее. Из уголков глаз выкатились крупные капли. Было трудно поверить, что это взаправду её наставник. Всё казалось кошмаром. Она проснётся и этого не будет. Нужно только открыть глаза и понять, что это дурной сон.
Дверь захлопнулась, шум шагов стих. Эмма ещё некоторое время боялась или не решалась шелохнуться. Начав снова дышать полной грудью, она осела на пол, забиваясь в угол и стыдливо прикрывая себя испорченной одеждой. Боль вернулась, всё тело ныло, трещала голова, из губы сочилась кровь. Бурые мазаные следы были и на лимонной халате, и на внутренней стороне бёдер. Эмму забила дрожь, вроде озноба. Спрятав лицо в коленях, она плакала, сотрясаясь плечами. И лишь насытив несчастье, попыталась унять рыдания. Милтон потянулась к палочке, но не нашла её, зато вспомнила, как Рихард пренебрежительно бросил её куда-то на пол. Девушка попыталась встать, но пошатнулась, ухватившись за угол стола. Она снова села на пол и, увидев в пыли свою палочку, потянулась к ней, перебираясь ползком. Эмма сжала её в руке, но не могла заставить себя произнести хоть одно заклинание. Её будто парализовало. И ударило одиночество и беспомощность. Эмма услышала шаги за дверью, напрягла слух. Кто-то прошёл по коридору и всё стихло. Ей вдруг стало страшно от мысли, что кто-то застанет её в таком виде, станет невольным свидетелем уничтоженной чести. Или, что ещё хуже, он вернётся снова.
Милтон решила выбраться из Мунго и поскорее, но потрясение почти лишило её сил. Эмма посильнее закуталась в халат, приподнялась, издав болезненный стон. Хромая, она медленно добралась до двери, понимая, что желает закрыть её за собой навсегда.
[AVA]http://s4.uploads.ru/GqUWo.gif[/AVA]

Отредактировано Emma Milton (2017-09-13 21:58:01)

+1